Черные Земли
Шрифт:
Иначе…
Что?
Он чувствовал, как пот – теперь уже холодный – затекает ему на затылок, под воротник. Где он находится? Что он сейчас должен делать? Он отчаянно пытался вписать себя хоть в какой-нибудь контекст. Образы приходили к нему, подлетали и отлетали, подобно бесплотным порождениям Фэа. Они с Хессет и с девочкой… встали лагерем в Избытии… поставили палатку, поели… над землей забрезжила заря… началась первая стража…
Он судорожно разинул рот, как будто его сильно – и внезапно – ударили.
Первая стража!
Девочка и ракханка ушли спать, устроив себе гнездышко из одеял. А он присел наземь и прислонился к дереву, охраняя их сон. Этот процесс был столь знаком ему, что уже превратился во вторую
И уснул.
Его объял страх, холодный и острый. Никогда за всю свою жизнь он не засыпал, стоя на часах. Даже когда ему доводилось странствовать в одиночку и он спал такими крошечными урывками, которые и сном-то нельзя было назвать. И даже когда усталость свинцовой плитой опускалась ему на грудь и слипались глаза, – даже в такие минуты он не засыпал, потому что ему нельзя было засыпать, потому что странствовать в этом мире следует только в состоянии бодрствования, а подкормиться спящим всегда найдется слишком много желающих.
И вот он уснул.
Уснул!
Когда и как такое случилось?
Он заставил себя открыть глаза и подняться на ноги, его рука сама потянулась за мечом. Или, по крайней мере, ему хотелось, чтобы так оно и было. Потому что, хотя глаза его открылись и правая рука дернулась, тело осталось парализованным. Как будто рассекли нить, связующую мозг с телом, и его конечности больше не повиновались ему.
Он вспомнил свой сон о Черных Землях и чудовищный страх, испытанный в этом сне. И все же тот страх был ничтожен по сравнению с паникой, охватившей его сейчас, когда он в полной мере осознал собственную беспомощность. Ни природа, ни колдовство не делают ничего бесцельно, напомнил он себе, и это означало, что его беспомощность кому-то для чего-то понадобилась, кто-то, возможно, собрался полакомиться его беспомощностью. Или же им самим.
Загнанный в ловушку бессильного сознания, Дэмьен попытался заставить тело подчиниться мозгу. Каждая подобная попытка оказывалась трудной, более того, мучительной. Куда проще было бы сдаться, отдохнуть, позволить теням сделать с ним все, чего им захочется… Но не могло быть и речи о том, чтобы сдаться, ни в коем случае. Слишком многое он успел сделать и слишком многое повидать, чтобы мысль о бесславной сдаче задержалась у него в разуме дольше чем на мгновение. Разделив свою волю на тысячи отдельных импульсов, он принялся посылать их по одному в тело, требуя, чтобы оно подчинялось этим призывам. И один импульс вслед за другим оказывался потраченным втуне. Он чувствовал, как лихорадочно дрожит его тело, когда он пытается волей воздействовать то на руку, то на ногу – на что угодно! И эта дрожь внушала кое-какую надежду. Если он чувствует свое тело, значит, наверняка сможет и управлять им! Но одно усилие вслед за другим заканчивалось неудачей – сокрушительной неудачей, – и в конце концов он развалился на земле, обессиленный, парализованный, не способный на дальнейшее сопротивление.
Фэа.
Использование этой силы означало риск. Прибегнешь к Фэа – и враг увидит тебя, и поймет, где ты находишься, и, возможно, найдет способ до тебя дотянуться… Но разве у него есть выбор? Или окунуться в потоки Фэа, или умереть, – внезапно он со всей отчетливостью понял, что третьего не дано. Потому что овладевшее им, чем бы оно ни было на самом деле, не собиралось отпустить его. И если он в ближайшие минуты не прибегнет к Творению, пока силы еще не оставили его окончательно, то, не исключено, нового шанса ему просто не представится.
Он мысленно представил себе контуры Исцеления и сразу же почувствовал всколыхнувшуюся в ответ силу. Он не знал, поможет ли ему Творение такого рода, но такая попытка казалась наиболее естественной – и это было самое сильное Творение изо
И сила проснулась в нем, и он погнал ее по дорогам мысли, ища причину поразившего его несчастья. Наткнулся на некую тень – и сжег ее, вдыхая запах жара и пепла. А вот мысли застряли в какой-то щели, и он мощным толчком освободил их, ощущая при этом их колкую остроту. Все вновь и вновь он жег, корчевал, очищал, открывал, кормил, – и с каждой новой процедурой его мысль становилась яснее, поставленная им перед самим собой задача четче, а сила – послушней.
Наконец он почувствовал, что время настало. Открыв глаза, мысленно собрав тело воедино, он попытался пошевелить рукой. На мгновение плоть отказалась повиноваться, и Дэмьен обмер, но тут же тело дрогнуло, зашевелилось – сначала едва заметно и лишь в самых отдаленных точках, потом стали послушны пальцы, кисть, рука и плечо. Восстановившей свои функции рукой он помог себе подняться, заставил массивное туловище подчиниться комбинации волевого и колдовского импульсов. Боль пронзила его тело в тот миг, когда он оторвался от земли, но он отказался ее учитывать. Теперь задвигались и ноги, он поджал их под себя, потом распрямил и поднялся – неуверенно поднялся во весь рост…
Покачнувшись и сразу же сбившись с дыхания, он потянулся к одному из белых деревьев за поддержкой. Врага, слава Богу, нигде не было видно, хотя это и не значило, что его нет вообще. Хессет спокойно спала ярдах в десяти от того места, где он сейчас находился, Йенсени прикорнула рядом с ней, как сонный котенок. Вид у обеих был вполне безмятежный, но вот о чем это свидетельствовало – об истинном покое или о насланном и на них оцепенении? При всех своих стараниях Дэмьен так и не увидел вокруг ничего, что хотя бы в какой-то мере могло послужить источником его недавней слабости. Сперва и психической и физической, а потом – только физической. Однако у него не было сомнений в том, что стоит ему расслабиться хоть на мгновение, и эта странная напасть снова набросится на него – и на этот раз уже не упустит своего.
Он отошел от дерева и устремился к Хессет и Йенсени. Вернее, попытался поступить именно так. То ли его тело было слишком слабо, то ли он не контролировал его в достаточной мере; так или иначе, он упал наземь, сильно ударился, ободрал о твердую корку земли ладони и поранил колени, а когда он посмотрел назад, туда, где им овладела пагубная дремота, его зрение расплылось…
И на мгновение он прекратил дышать. Затих. Попытался сфокусировать зрение на земле, на черной поверхности, на которую он упал, а уже потом на гладкой кочке, которую он избрал местом для своего караула.
И она изменилась!
Дрожащей рукой священник потянулся к только что увиденной им вещи, чтобы потрогать ее, чтобы убедиться в ее реальности. И его пальцы коснулись паутины, затянувшей землю, пока он спал, – ее нити напоминали тонкие корешки, но были столь же прочны и блекло-белы, как и стволы деревьев.
Деревья…
Сердце священника отчаянно заколотилось, он вновь заставил себя подняться на ноги. Перед его мысленным взором предстали груды костей, мимо которых они проходили, – не почившие в тени деревьев, как ему показалось сначала, но подвергшиеся с их стороны нападению. И он понял наконец, каким это существам требуется усыпить внимание своей жертвы, потом усыпить ее саму, потом вторгнуться в ее сны, а уж напоследок – и в тело…