Черные лебеди

Лазутин Иван Георгиевич

Так как логика и психология как учебные предметы только введены в средней школе и проверить качество преподавания и аттестацию учащихся по этим предметам силами учителей школы затруднено из-за отсутствия специалистов, то прошу Вас направить на уроки тов. Шадрина комиссию, состоящую из педагогов по логике и психологии, с тем чтобы дать квалифицированную оценку «методике» тов. Шадрина.

Все это заставило меня обратиться в городской отдел народного образования, с тем чтобы найти в Вашем лице поддержку в целях нормализации

преподавания логики и психологии.

Доброжелатель».

Дмитрий свернул письмо вдвое и положил его на стол.

— Что вы на это скажете? — спросил Полещук, внимательно следивший за выражением лица Шадрина, когда тот читал письмо.

— Хоть анонимка, но досадно… — ответил Дмитрий.

— Вот резолюция заведующего гороно, — директор повернул письмо к Шадрину и ткнул пальцем на надпись, сделанную на левом углу: «Тов. Полещуку. Разобраться…»

— Читал, — глухо ответил Дмитрий.

— Как вы относитесь к этому?

— Решение принадлежит вам. Вы директор.

— Да, решение принадлежит мне, — рассеянно отозвался Полещук. Он вскинул на Шадрина светло-серые глаза и сказал, показывая на конверт: — Будем считать, что с этим письмом вы не знакомы. Ясно?

— Ясно.

— Это во-первых. Во-вторых, работайте так, как работали раньше. Только будьте начеку. Эта анонимка взята в гороно на контроль. Каждый день может нагрянуть комиссия.

В дверь постучали. Директор положил письмо в ящик письменного стола и кивнул головой на дверь:

— Откройте.

Шадрин повернул защелку замка. Вошла заведующая учебной частью. Она поздоровалась и с ноткой шутливости сказала:

— Дмитрий Георгиевич, говорят, у вас даже Бутягин стал хорошистом?

— Да, стал.

— Парадоксально! Бутягин, тот самый беспросветный лодырь Бутягин, который по основным-то предметам не поднимался выше тройки, вдруг по логике стал получать четверки.

— Ничего в этом нет парадоксального. Бутягин — способный малый и гораздо честнее Мулярова, с которым вы носитесь, как с вундеркиндом.

Упоминание фамилии Мулярова заметно уязвило завуча. К лицу ее прилила кровь:

— Но да будет вам известно, Дмитрий Георгиевич, что Муляров тянет на золотую медаль.

Шадрин потянулся к пачке сигарет, лежавшей на столе:

— Тянет в оглоблях лошадь. Ученик должен учиться. Учиться добросовестно, не разделяя науки на те, что идут в аттестат зрелости, и те, что туда не идут.

— Вы имеете в виду Мулярова? — спросила завуч, зябко передернув плечами.

— Да. Это очень ловкий молодой человек. Ему слишком рано привили обостренное чувство выгодного и невыгодного.

— Да, но, да будет вам известно, кроме логики и психологии, у него по всем предметам пятерки.

— Вот и плохо, что по логике и психологии у него четверки.

— А Бутягин? Неужели вы считаете, что Бутягин и Муляров одинаково логически мыслят, если

по логике у них одинаковые оценки? — в голосе прозвучала явная насмешка.

— У них слишком неравные условия жизни, чтобы им одинаково учиться. Хотя по способностям Бутягин ничуть не ниже Мулярова, а если посмотреть поглубже, то кое в чем Бутягин посильнее Мулярова.

— Шутник вы, Дмитрий Георгиевич.

— Зато мне совсем не было смешно, когда я узнал, в каких условиях живет Бутягин.

— Уж не хотите ли вы рассказать мне о том, что у Мулярова отец — директор одной из первоклассных московских гостиниц, что он один ребенок в семье, всеми заласкан, а у Бутягина отец погиб на войне, мать дворничиха, на иждивении ее, кроме Владимира, еще трое детей?

— Я хотел вам об этом не просто рассказать, а серьезно обратить на это ваше внимание. И уж если вы сравнили Бутягина и Мулярова и их возможности, то могу сказать единственное — Бутягину трудно тягаться с Муляровым. Вы прекрасно знаете, что зимой Бутягин почти каждый вечер часами возит на себе снег, во время гололедов он встает в полночь, до школы вместе с матерью долбит мостовую и тротуары, посыпает их песком, золой…

— Ничего не вижу здесь осудительного, — завуч передернула плечами. — Пусть привыкает к физическому труду, он еще никого не испортил.

— Я не об этом, Валентина Серафимовна.

— А о чем же?

— О том, что каждую весну Бутягин в субботу и воскресенье копает землю на даче у Муляровых. Зарабатывает деньги. На жалованье матери пятерым жить трудно. А пенсия за погибшего отца тоже не спасает.

В разговор вмешался директор, который во время разговора Шадрина с завучем сидел мрачный и чем-то недовольный:

— Откуда вам известно, что Бутягин работает на даче у Муляровых?

— Я классный руководитель у Бутягина и Мулярова. И если я о своих учениках знаю больше директора и завуча, то в этом нет ничего удивительного.

Нахмурившись, директор стоял неподвижно и что-то пытался вспомнить.

— Я нужен вам, Денис Трофимович? — спросил Дмитрий.

— Когда будет собрание старшеклассников по организации дружины?

— В субботу, в семь вечера.

— Перед собранием напомните мне, я приду обязательно. А сейчас вы свободны.

Попрощавшись, Дмитрий вышел из кабинета.

Директор и завуч некоторое время сидели молча. Потом завуч, по привычке зябко кутая плечи в шаль, проговорила:

— За тридцать лет педагогической работы, из которых больше пятнадцати я была заведующей учебной частью, такой экземпляр мне встречается впервые. Анархист и гордец.

Директор положил в ящик стола бумаги, среди которых было и письмо-анонимка, прошел к сейфу, закрыл его и ключи положил в карман.

— Не анархист и не гордец… — Полещук с укоризной смотрел на завуча, наблюдая, как конвульсивно вздрагивает ее посеревшая нижняя губа.