Черняев 1982
Шрифт:
Завтра предстоит обед с испанскими социалистами и ужин с делегацией Канады.
Сегодня выставил государство на 25 тыс. рублей, заставив «Правду» переверстать набор речей, - не в том порядке расположили.
26 декабря 82 г.
Делегации много говорят о докладе Андропова. И почти все начинают с того, что он
– краток. Второе качество, всеми замеченное - критичен и самокритичен.
Кстати, Арбатов сообщил, что ему позвонил Александров-Агентов и «по поручению» поблагодарил за доклад (после того, как прочитал информацию об отзывах). Юрка считает это жестом «примирения».
1982 год.
Послесловие.
Год может быть назван преддверием перестройки. В записках зафиксированы вяло текущий, но неизлечимый кризис - метастазы его проникли во все сферы жизни деградирующего общества. Вопиющий маразм высшей власти, убожество и цинизм подавляющего большинства руководящих кадров сверху донизу исключал надежду на перемены, разве что - с приходом «нового царя» (нового Генсека после Брежнева).
Наиболее умная, культурная, авторитетная из зарубежных компартий - Итальянская
– публично заявляет (и обосновывает) об исчерпании импульса Октябрьской революции, т.е. о провале советского «социалистического эксперимента».
В «томе» - свидетельства фактического (не признаваемого открыто) признания невозможности реанимировать международное коммунистическое движение, ликвидация которого - как самостоятельного, целостного фактора мирового развития - началась еще при Сталине и еще
Советская художественная литература с поразительной откровенностью (хотя пока еще эзоповским языком) демонстрирует исчезновение в обществе тех критериев, признаков и потенций, которые позволяли ему претендовать на роль первооткрывателя новой цивилизации. Разочарование, беспринципность, моральное разложение и цинизм - повсюду и во всем.
В связи с «уходом» Брежнева автор записок и одновременно его друг академик Арбатов сочинили «для себя» программы преобразований внутри и вовне. Эти «фантазии» поразительно (особенно первые из них) совпадают с тем, что потом стало составной частью внутренней и внешней политики «нового мышления». Изложение их здесь не означает, что оба этих человека, оказавшиеся потом в команде Горбачева, предъявили ему эти свои «программы» и он взял их на вооружение. Это означает только, что обозначенные ими меры и идеи, что называется, «лежали на поверхности», были очевидны для каждого не потерявшего здравый смысл.
В «томе» много смешных теперь подробностей о том, как подобные авторам названных программ люди, работавшие во властных аппаратах, добросовестно выполняя служебные обязанности, вместе с тем пытались - с позиций именно здравого смысла - влиять на политические решения и поручения «вождей».
Сохранялись и иллюзии насчет некоторых из них, особенно Андропова. Оправданием может служить то, что «вожди» брежневской эпохи не были уж такими монстрами, как соратники Сталина. Они, может, и в самом деле лично хотели добра людям и стране. Но появившиеся на политической авансцене по критериям, заложенным сталинскими чистками, они демонстрировали собой посредственность, культурное ничтожество тогдашней так называемой «элиты». И, конечно, им не дано было понять, тем более - признать, что любым их «добрым начинаниям», - а такие кое у кого были, - не суждено осуществиться «по природе вещей»: «система» отторгнет любые существенные перемены или тихо поглотит их, лишив первоначального замысла, как уже бывало в 60-х и в начале 70-х годов.