Чернокнижник
Шрифт:
— Обездолите старших — пойдут жаловаться, и вашу империю разорвут, да как бы еще самое сердце ее не досталось старшему сыну вашему, неслуху Прокопию.
Воцарилась тишина. Демидов задумался: все сказанное пришельцем могло быть горькой истиной. Затем рука хозяина как бы сама собой поползла к колокольчику.
— Сейчас вы размышляете, не стоит ли человека, столь осведомленного, похоронить в подвале Невьянской башни? — предположил Лодья после минутного молчания. — Собираетесь вызвать приказчика с молодцами?
— Ну что вы — разве вы безвестный беглый какой-нибудь? — прищурясь, вскинул голову Демидов.
— Я
— Зарубите? — с недоверчивой улыбкой осведомился Демидов.
— Разорву на части, — без улыбки ответил Лодья. — Я знаю, в уральских лесах иногда встречаются волки-оборотни. Вы носите от них серебряный кинжал.
Демидов действительно схватился за пояс.
— Но лучше вам встретиться со стаей таких волков, чем со мной. Все ваше серебро не в силах меня остановить. Будете в столице, поинтересуйтесь на мой счет у графа Ушакова. Он кое-что видел — самую малость. Но этого ему хватило, чтобы более мне не докучать.
— Я вам верю, — отвечал заводчик без малейшего колебания, отодвигая руку от колокольчика подальше. — Как мне отблагодарить вас за услугу?
— Наилучшая коллекция минералов, известная мне в Европе, исключая, может быть, музей Шведской академии, есть минеральный кабинет господина Генкеля из Фрейберга, что в Саксонии. Прошу вас приобрести его для академии Российской, дабы иметь пособие к обучению знатных отечественных берг-мастеров.
— Хорошо, получишь коллекцию! — кивнул Демидов.
Не задерживаясь далее, Лодья уехал.
Некоторое время спустя Демидов купил кабинет Генкеля и добавил в коллекцию уральские минералы и руды. Это приобретение впоследствии составило основу минералогической коллекции Московского университета, основанного через двенадцать лет.
Зимою того же года заводчик преподнес императрице в подарок большой слиток серебра, а вслед за этим еще полсотни пудов золота и серебра с Колыванских заводов прибыли в столицу.
— Все мы твои, матушка, и все наше — тоже твое, — говаривал императрице Акинфий Демидов.
Задолго до этого, летом 1744 года, Лодья вернулся в столицу.
Глава 33. Стекло
Вернувшись, Лодья с интересом узнал, что Бестужеву снова удалось переиграть французскую партию. Он перехватил, или подделал, приватные письма маркиза Шетарди, в которых тот подробно описывал амурные похождения Елизаветы Петровны. Императрицу эти письма привели в такое неописуемое бешенство, что, по-видимому, именно скорость, с которой он вылетел из Петербурга, позднее подсказала офицеру русской службы, барону Иерониму фон Мюнхгаузену идею описать полет человека на пушечном ядре. За этот выдающийся дипломатический успех императрица назначила Бестужева канцлером.
Впрочем, эта «блестящая дипломатическая победа» не помешала Фридриху II, которого давно беспокоили военные успехи австрийцев в борьбе с французами, тем же летом разорвать мир с Веной и молниеносным броском в начале осени захватить Прагу. Австрияки отошли с занятых ими территорий, и через год были вынуждены заключить мир с Пруссией на основе прежних условий. После чего король Фриц получил прозвание
Однако Лодья предполагал, что для Фридриха не менее важно овладеть Прагой как древней колдовской столицей со времен императора Рудольфа и еще гораздо ранее, и, значит, следует хорошенько почистить ее колдовские закрома. В частности, поскольку король был заядлый флейтист, у Лодьи появилось подозрение, что он разыскивает флейту Гаммельнского крысолова, о коей упомянул в их первой беседе и которая согласно преданию гипнотизировала не только крыс… И, возможно, он нашел ее.
Успешное возвращение Лодьи, обезопасившего южные русские рубежи в это трудное время, вдохновило Елизавету Петровну, и она хотела было поручить ему вопрос о чукчах, поскольку русское войско долго вело с ними ожесточенную подвижную войну. Но Гавриил Степанович отказался, мотивируя это тем, что только посредством естественного отбора с очевидностью выяснится, какой из видов будет господствовать в тех суровых краях: русские, чукчи или белые медведи.
— А медведей физическими опытами не прельстишь, нет! — прозорливо заметил он.
— Что ты хочешь в награду за свой подвиг? — спросила слегка разочарованная царица.
— Матушка, не себе прошу. Повсюду видно нестроение в земле Русской, надо бы окрепнуть. Вели хлебушко не продавать за рубеж, чтобы не вздорожал, и народ сумел насытиться, и был бы крепкой опорой тебе.
— Хорошо, напишу такой указ. А разве то необходимо? — милостиво улыбнулась императрица.
— А вот увидишь, ходатаи к тебе пойдут от помещиков да от монастырских вотчинников. Зерно за границу проще избыть, нежели, как при Петре, кумпанства для разных мануфактур организовать и готовый товар изготовить. Пущай они помучаются, да вымучают что-нибудь на зависть голландцам!
— Хорошо говоришь, Гавриил. А где ж им деньги на иноземные станки взять, чтобы товары делать?
— А у Нартова по образцу пускай станки копируют. Хорошие станки. И для того золотые ефимки не надобны, и отечественное серебришко сойдет.
Елизавета все сделала по совету Лодьи. Благодаря этому серьезных голодовок, таких, как позднее, при Екатерине II, которая дозволила хлеб вывозить, при дщери Петровой не было.
Последующий, 1745 год, не был счастлив для проавстрийской партии. Весной произошло сражение при бельгийском местечке Фонтенуа — самое кровопролитное за всю войну, в котором англичане и голландцы были разгромлены французским маршалом Морицем Саксонским. И не только это стало печалью партии Бестужева.
Хотя пожилой Демидов и чурался политики, но его уральские заводы плавили чугун для английского рынка, он был связан с англо-австрийской партией и обладал значительными средствами, которые могли пойти на ее поддержку. Поэтому ничего удивительного не было в том, что по дороге на свои заводы тем же летом он почувствовал себя плохо, слег в одном из прикамских сел и в одночасье помер. Гавриил Степанович имел сильное подозрение на Лестока, но доказать, конечно, ничего не мог. Заводы демидовские, как и предсказывал он, впоследствии были поделены императрицей между тремя наследниками. Но помимо златообильной Колывани она их ничего не лишила.