Черное сердце

ван Ластбадер Эрик

– Я – человек из железа, – засмеялся Трейси и протянул Туэйту кружку. – Выпей кофе. Мне нужно, чтобы ты пришел в себя. Пора позвонить Айвори Уайту. Фотографии, помнишь?

Туэйт кивнул и тут же схватился за голову:

– Ой, не надо было головой трясти, – потом глотнул кофе, потер ладонями лицо, стараясь взбодриться. – Помню. Только мне почему-то на все теперь наплевать. После этой ночи, – он закрыл руками лицо. – Ох, Боже, это был сон! Ну скажи, что мне просто приснился страшный сон!

В комнате воцарилась тишина. Трейси

вышел на кухню, поел, совершенно не чувствуя вкуса пищи. Сейчас никто ничего для Туэйта сделать не может. Разве только Мелоди... Но Туэйт сам должен это понять.

Позавтракав, Трейси вернулся в гостиную. Туэйт сидел теперь прямо, зажав в ладонях чашку с кофе.

– Подогреть?

– Нет, нормально, – он поднял голову, и Трейси увидел, что Туэйт пытается улыбнуться. – Ты же знаешь, какие мы, полицейские! Пьем все, что горит.

– Слушай, я сам могу забрать фотографии, а ты останься здесь и отдохни. Поджарь себе яичницу, если мимо сковородки не промахнешься.

– Не такая уж плохая идея! – Туэйт порылся в нагрудном кармане рубашки. – Где-то здесь у меня его телефон. Позвони, узнай адрес. Он должен быть сейчас дома, ему сегодня в ночь выходить.

Чернокожий патрульный Айви «все зовут меня Айвори» [18] . Уайт жил в Санни-сайде. Он, его худенькая жена и малыш – все умещались в двухкомнатной квартирке в южной части Сорок седьмой авеню.

– Иисусе, – объявил он, встретив Трейси, – я не знал, что и думать, когда подъехал к дому Туэйта. Позвонил в полицию и пожарным, но, оказывается, они уже выехали... – Он пожал плечами. – С Туэйтом все в порядке?

18

Игра слов: «ivori» – «слоновая кость», «white» – «белый» (англ.).

– Будет в порядке.

– А как его семья?

– Им не повезло. – Трейси наблюдал, как жена Уайта пытается укачать на руках плачущего ребенка. Она глядела на него с испугом – он уже видел такие испуганные глаза раньше, и почувствовал себя очень неловко: зачем они вмешивают в это дело Уайта? Но деваться было некуда.

– О Господи. – Уайт перекрестился.

– Милый, что случилось? – Голос миссис Уайт дрожал от страха.

– Ничего, детка, – Уайт повернулся к ней. – Отнеси малыша в спальню, поближе к увлажнителю. Ты же слышишь, как он кашляет. – Затем пояснил Трейси: – У ребенка круп. Мы всю эту неделю не спали, – и внезапно, словно у него кончились слова, встал и протянул Трейси конверт.

– Ужасно, это ужасно... Жаль Туэйта. Он хоть и белый, а неплохой человек. – Уайт улыбнулся, словно давал Трейси понять: не принимай эти мои слова всерьез. – Мистер Ричтер...

– Трейси.

– Хорошо, Трейси. Видите ли, теперь, когда у нас появился Майкл, я должен думать о продвижении по службе. И если Туэйт может мне помочь, я должен держаться Туэйта. Дженни этого не понимает.

Она уверена, что если ты ведешь себя хорошо, тебя и так повысят. Может, так оно и есть... Точнее, так оно и бывает, если ты – белый. – Он помолчал и добавил: – Я только надеюсь... Я надеюсь, что эта трагедия не изменит планов Туэйта.

Трейси улыбнулся:

– Мы оба высоко ценим то, что вы сделали, Айвори. Я не знаю, что обещал вам Туэйт, но он человек слова, – он пожал полицейскому руку. – Не беспокойтесь.

– Уж постарайтесь.

Вернувшись домой, Трейси застал Туэйта в куда лучшем состоянии. Он принял душ, побрился, на лице появился румянец, а в глазах снова запрыгали искорки.

– Извини, что подпортил тебе ночью ковер, – сразу объявил он.

– Ладно, Дуглас. Все мы человеки.

Туэйт искоса глянул на него:

– Кроме тебя, пожалуй. Я тут вспоминал о том, что ты вытворил вчера с Антонио... Скорее, чтобы не думать о том, что мне предстоит сделать. Родители Дорис, – он глянул в окно, – они никогда меня особенно не жаловали. А мне предстоит им все рассказать. Не просто это, ох, как не просто, приятель, – он пожал плечами. – Вот потому я и думал о том, что ты вчера с ним разделался. Как это, черт побери, у тебя получилось?

– Вряд ли можно объяснить. Но можно научиться.

– У того старика в доджо?

Трейси улыбнулся.

– Нет. Хигуре – мой нынешний сэнсей. А человека, у которого я учился, уже нет в живых, – глаза его затуманились. – Он умер три года назад, на прекрасной ферме в Виргинии, среди лесистых гор, чистокровных лошадей и чудесных охотничьих псов. Всего того, что он так любил.

– Видишь, как тебе повезло, – с горечью произнес Туэйт, вскрывая конверт. – Между прочим, ты так говорил об этой ферме, что мне показалось, будто ты не прочь туда вернуться.

– Куда? – У Трейси сжалось сердце.

– Ну, на ферму. В Вирджинию.

– Нет, – отрезал Трейси. – Я никогда не захочу вернуться туда, – и подумал: почему я вру себе и Туэйту? Ведь там было так прекрасно – луга и пастбища, горный ветерок, темные отроги Шенандоа на горизонте. А дальше, к югу, Теннеси. И Майнз.

То время пахло для него потом: он потел даже по ночам, думая о тех уроках, которые наутро даст ему Джинсоку. И все же порою тосковал по тем дням, как тоскуют о первой любви. Он встряхнулся, отогнал от себя воспоминания.

Туэйт протягивал ему фотографии:

– На, взгляни.

Они разложили снимки на журнальном столике, в ряд, как пасьянс. Четыре черно-белых снимка, восемь на десять. Четыре лика смерти.

На первых двух Холмгрен был снят в той позе, которую ему предали Мойра и Трейси: он лежит на диване, одна нога свесилась на пол, одежда вся измята. Первый сделан так, чтобы видна была и обстановка вокруг, второй – верхняя часть тела крупным планом.

Трейси внимательно разглядывал мертвые, застывшие черты друга. Это лицо ничего им не говорило.