Черная моль

Адамов Аркадий Григорьевич

— Поленька? Это я. Ждешь? — растроганно загудел он в трубку. — Ну, еду, еду.

Свекловишников встал и беспокойно прошелся из угла в угол по кабинету.

Еще свежа была в памяти вчерашняя ссора со старшим сыном, Виталием. Щенок! Будет учить его, как жить!..

Остальные четверо с испугом и напряженным любопытством следили за отцом. Только жена оставалась безучастной, но напускное равнодушие ее было чужим и враждебным. И Свекловишников рассвирепел. Он хотел ударить сына, накричать, обругать их всех, чтоб навсегда отбить охоту совать нос в его дела.

Он даже замахнулся на Виталия, но тот впервые не испугался и упрямо стоял перед ним — худенький, высокий, большеглазый, — только на виске у него под тонкой, нежной кожей задрожала, забилась синяя жилка и плотно сжались по-детски пухлые губы. И Свекловишников не посмел его ударить, не посмел взглянуть в глаза остальным. По-бычьи нагнув голову, он выскочил из комнаты.

Да и тут, на фабрике, тоже нет покоя. Тяжелым камнем лежит на душе не утихающая ни на минуту тревога, всюду чудится опасность — за каждым словом, за каждым движением или взглядом окружающих людей. Измотался, устал, и все, все бьет по больным, возбужденным нервам. И Свекловишников знает: это его нечистая совесть, его подлая жизнь в последние годы мстят ему теперь на каждом шагу. И нет ему радости ни в чем, нет и никогда не будет.

Потому и мечется он сейчас по кабинету, душно ему, мерзко, страшно…

На следующий вечер в большой, просторной комнате, обставленной богато, изящно и со вкусом, их собралось трое.

Высокий худой Плышевский был, как всегда, элегантен и подтянут: черный костюм, белоснежная сорочка, крахмальный воротничок на жилистой шее, вытянутое, костистое лицо чисто выбрито, блестят стекла очков в тонкой золотой оправе. Плышевский сидел у стола, вытянув длинные ноги в лакированных туфлях.

На тахте удобно откинулся на подушки Фигурнов. Тонкий орлиный профиль и вздернутая эспаньолка придавали ему воинственный вид. Темные живые глаза Фигурнова были устремлены сейчас на третьего из присутствующих — Свекловишникова.

Тот никак не «вписывался» в обстановку этой красивой комнаты. Громадный, толстый, взъерошенный, в мятом костюме с выбившимся галстуком, он неуклюже метался из угла в угол по комнате, на ходу задевая стулья.

На измученном, небритом лице с отвислыми, как у бульдога, щеками возбужденно блестели заплывшие, маленькие глазки, под ними тяжело набрякли нездоровые, синеватые мешки.

— Ты, Тихон, зря нервничаешь, — ледяным тоном говорил Плышевский, не поворачивая головы в сторону Свекловишникова. — И рано, дорогуша, начинаешь паниковать.

— Я не паникую! И не нервничаю!.. — с озлоблением выкрикнул на ходу Свекловишников. — И вообще, какой я тебе к черту дорогуша! Ты пойми… — Он остановился над Плышевским и жарко задышал ему в затылок. — Я просто жить так больше не могу. Эх, да разве ты поймешь?..

Свекловишников махнул рукой и снова зашагал по комнате.

— Где уж мне тебя понять! — насмешливо протянул Плышевский. — Происхождение мешает. На заре истории мы с тобой были, как говорят, по разные стороны баррикады.

Свекловишников так круто повернулся, что с грохотом опрокинул стул.

— Ты мое

прошлое не трожь, — напряженным голосом произнес он. — Не трожь, я говорю!

— Слушай, брось фиглярничать! — Плышевский брезгливо поморщился. — Твое пролетарское происхождение и революционные заслуги меня сейчас абсолютно не интересуют. Абсолютно. И вряд ли даже суд их учтет.

— А-а, судом грозишь! — багровея, прошептал Свекловишников. — А из-за кого он будет надо мной, этот суд? Думаешь, я забыл, как взял у тебя первые две тысячи? Вот он, крючок. Он у меня теперь здесь, здесь сидит. — Он указал на горло. — Не вытащить… Кровью захаркаю…

Плышевский раздраженно пожал плечами.

— Бабой, истеричной бабой стал. И это в такой момент.

— Дорогие друзья, — вмешался наконец Фигурнов, до этого с интересом наблюдавший за разговором. — Позволю себе заметить, что прения сторон следовало бы закончить. В любой момент может появиться наша очаровательная хозяйка, и тогда…

— Она придет не скоро, — успокоил Плышевский, взглянув на часы. — Спектакль кончается в половине двенадцатого, а она занята в нем до последней картины.

— Это ничего не меняет, душа моя, — мягко возразил Фигурнов. — Пора переходить к существу дела. Между тем переживания уважаемого Тихона Семеновича придают этому делу, я бы сказал, не тот аспект.

Плышевский кивнул головой.

— Ну, давай ты, Оскарчик, давай, светлая голова.

Фигурнов приподнялся на локте.

— Начну с некоторых исходных моментов. Первое обстоятельство, которое мы вынуждены констатировать: УБХСС в лице некоего капитана Ярцева негласно занялось фабрикой. Второе: МУР не угомонился и копает дальше в весьма нежелательном для нас направлении. Я имею в виду так называемую кражу на складе и Доброхотова. И третье, — тем же выспренним тоном продолжал Фигурнов, по привычке жестикулируя рукой, — на фабрике выявились активные помощники у этих пинкертонов. Главный из них — Привалов. Так, кажется, говорила вам вчера Полина Осиповна?

Свекловишников, не отвечая, настороженно застыл в углу, по-бычьи склонив большую, шишковатую голову, и в упор, не мигая, смотрел на Фигурнова.

— Есть еще один момент, — продолжал Фигурнов, многозначительно подняв палец. — Коршунов стал носить новую шапку. Но об этом я позволю себе сказать ниже. Сейчас я хочу предложить вам, уважаемые друзья, один ход, эффектный и неожиданный, так сказать, ход «конем».

Фигурнов на секунду умолк, обведя взглядом обоих своих слушателей, затем с прежним пафосом продолжал:

— Осмелюсь заметить, я не случайно задавал вам вначале столько на первый взгляд несущественных вопросов. Подведу некоторые итоги. За последнее время в МУР вызывались среди прочих закройщица Голубкова и начальник цеха Жерехова. Все это просто великолепно, смею вас уверить!

Он снова умолк, делая эффектную паузу. Свекловишников напряженно сопел в углу, силясь понять, куда клонит Фигурнов, и, наконец в недоумении скосил глаза на Плышевского. Тот сидел с невозмутимым видом, потирая широкий бритый подбородок.