Черная магнолия

Любенко Иван Иванович

— А что мы скажем нашим женам? Мы пробыли здесь две недели, и все впустую?

— Послушайте, Николай Петрович, вы целый год усердно трудились. И неужели вы не можете себе позволить шестнадцать дней отдыха? Вы вполне заслуженно любовались красотой окрестных гор, наблюдали живописные восходы и закаты; слушали пение птиц и наслаждались ароматом южных цветущих деревьев. Разве это плохо?

— А еще меня арестовали на глазах всей ялтинской публики и будто беглого каторжника доставили в участок. А потом бросили в

каком-то сыром клоповнике, в то время как сами умчались, так ничего и не объяснив. Если бы вы знали, Клим Пантелеевич, чего я там только не передумал и какой страшной участи для себя не нафантазировал, глядя на толстые решетки камеры!

— К сожалению, мой друг, мы не могли поступить иначе. А если бы среди полицейских был сообщник Сорокопятова? Вы думаете, он бы послал турка в пансион?

— Пожалуй, вы правы, — в сердцах махнул рукой врач, — не надо нам никаких дач в Крыму. Поедемте сегодня в Севастополь. А оттуда — домой.

— А я предлагаю морем. В десять утра отходит пароход. С корабельной палубы открываются неповторимые красоты. Я видел их, когда провожал… — Не докончив фразы, адвокат заметно погрустнел, и это не укрылось от внимания Нижегородцева.

— Вы часто о ней вспоминаете? — чуть слышно спросил он.

— Иногда.

Некоторое время они шли молча. Вскоре показалась сверкающая огнями набережная.

— Послушайте, Николай Петрович, — вдруг встрепенулся Ардашев. — А мы так и не посетили дачу Чехова. Хотелось хоть несколько минут постоять в его кабинете, посмотреть, какой вид открывается из окна… А давайте прямо сейчас туда отправимся, а?

— Уже поздно. Неудобно людей беспокоить.

— Вы правы. Но ведь посмотреть на дом хотя бы со стороны мы можем?

— Думаю, да.

Адвокат махнул проезжающему извозчику, и тот остановился.

— В Аутку, к чеховской даче.

— Домчу, ваше благородие, не сомневайтесь! Только темень там непроглядная.

— Ничего, — Клим Пантелеевич кивнул на притороченную к облучку «летучую мышь», — мы твоим фонарем посветим.

— Дык это завсегда пожалуйста!

Фиакр развернулся, и старая рыжая лошадка потрусила в гору. В богатых каменных домах сиял электрический свет, а в белых окраинных мазанках мерцали керосинки. Хозяева на ночь затворяли ставни. Курортная Ялта, как уставшая за день хозяйка, неспешно готовилась ко сну.

31

На пристани

Утреннее солнце, словно развеселая шансонетка, искрилось, сверкало, играло лучами и смеялось, разбрасывая по воде блики и лучи. У мола толпился народ. Последние пассажиры поднимались по сходням небольшого пароходика. Нижегородцев на палубе расплачивался с носильщиком.

Мяличкин в форме, но с перебинтованной головой благодарно тряс руку Ардашеву.

— Спасибо за помощь, Клим Пантелеевич. Несколько дней совместной работы с вами дорогого стоят.

— Удачи

вам, капитан. И будьте осторожнее. А не то пропорол бы вам австрияк горло. Кстати, когда вы отбываете?

— Завтра утром на военном катере прибудет жандармский конвой из Севастополя. Вот я с ними и отправлюсь. А там поездом до Петербурга.

— А как поживает наш святой старец? Жив ли?

— Он в столице. Снова чудит: рестораны, дамы, скандалы…

— Да, — вздохнул присяжный поверенный. — Позорит Гришка Государя, позорит… Ну, пора.

— Позвольте еще минуту, Клим Пантелеевич?

— Да, я вас слушаю.

— Вчера у меня состоялся телефонный разговор с моим начальником — полковником Ладыженским. Он просил передать вам следующее: в ближайшие месяцы при военных округах будут сформированы разведочные отделы. Им предстоит не только собирать сведения о вероятном противнике на приграничной территории, но и создавать агентурную сеть за рубежом. Некоторые ваши бывшие коллеги из Министерства иностранных дел уже изъявили согласие надеть погоны и перейти к нам на службу. Ваша кандидатура как нельзя лучше походит для руководства ближневосточным направлением. Как вы смотрите на это предложение?

— Знаете, капитан, по крайней мере еще год Россия точно проживет в мире, а если повезет, то и два. Но если начнется кровавая мясорубка, то я незамедлительно, в тот же самый день, как только объявят царский манифест о войне, приму любые ваши предложения. И вот тогда, поверьте, мне будет совершенно неважно, на какой участок борьбы меня направят. А пока я еще не устал жуировать жизнью.

Раздался последний гудок. Ардашев обернулся. Нижегородцев, стоя у правого борта, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, всем видом показывая Климу Пантелеевичу, что пора подниматься.

— По-моему, мы с вами задерживаем отплытие… Да, а про воздушный шар ничего не слышно?

— Сегодня утром пришло сообщение из Одесского жандармского управления. Следственная комиссия засвидетельствовала, что он упал на линию электрических проводов. Ротмистр Берг сгорел. Труп опознан.

— Туда ему и дорога.

— И все-таки интересно: куда же полковник спрятал подлинник чертежа автомата перекоса?

— Боюсь, этого мы уже никогда не узнаем.

— Слава богу, мы отыскали копию… вернее, вы…

— Бросьте. А то совсем меня захвалите. Ну, прощайте, капитан.

— Честь имею, — козырнул офицер.

Адвокат поднялся на палубу и, подойдя к доктору, проронил:

— Ялта с моря еще прекраснее.

— Вы правы. Вроде бы еще вчера тянуло домой, а уплываем, и отчего-то тоскливо на душе становится.

— Так бывает всегда, когда расстаешься с красотой, — грустно заметил Ардашев и добавил: — Жаль, что мы так и не увидели, как цветет черная магнолия — самое загадочное дерево Крыма.