Черная линия
Шрифт:
Реверди закусил загубник. Потом спокойно сел на пятки, на азиатский манер, и уставился в глаза Марка.
Это был конец.
Хадиджа, без сомнения, уже умерла. А ему оставалось всего несколько секунд. Он слышал неестественные звуки дыхания Реверди, а сам задыхался, понимая, что все больше и больше отравляется углекислым газом.
Реверди подкарауливал каждый его вдох. Он уже не нуждался в анализаторе воздуха. Достаточно было посмотреть на лицо Марка. Когда его черты застынут, ныряльщик снимет маску, задержит дыхание и поднесет маленький стойкий
Кровь.
На краю небытия Марка осенило.
Он не мог уже ничего сделать, только испортить ритуал Реверди.
Сорвать его жертвоприношение.
В безнадежном усилии он вдохнул полной грудью, напряг мышцы. Одного этого усилия хватило, чтобы он чуть не умер. В следующий момент ему удалось полностью расслабиться, отчего его тело изменило положение, сместилось. Он не добился никакого результата, не считая черного провала в сознании из-за резкого притока углекислого газа.
Он снова выпятил грудь, напряг мышцы. Он задыхался, он умирал, но прежде чем умереть, прежде чем комната окончательно очистится, он истечет кровью. Он опередит наступление цианоза.
Он почти потерял сознание, когда его усилия увенчались успехом: невероятное натяжение кожи раскрыло раны, склеенные медом. Он снова расслабил мышцы груди, чтобы края ран разошлись, чтобы кровь потекла сильнее.
Реверди отшвырнул загубник, бросил взгляд на свой анализатор воздуха. Из-за нехватки кислорода его голос изменился:
— Нет! Еще не пора!
Марк продолжал свою гимнастику: напрячься— расслабиться, напрячься — расслабиться… Края ран расходились, теплая кровь текла по коже. Ему удалось опустить глаза. Его кровь была темной, коричневатой, но все-таки еще красной. Он осквернил весь церемониал.
— Еще не пора!
Реверди бросился к нему, выставив перед собой нож. Марк улыбнулся. Что он может с ним сделать? Убить его? Стул покачнулся. Мужчины оказались на полу. Кровь брызнула в лицо убийцы. Падая, он надавил на Марка, и кровь начала хлестать сильными струями. Реверди выдавливал ее своим весом и при этом суетился, лепетал:
— Не пора… не пора…
Он пытался зажать раны руками. Но кровь упорно просачивалась между его пальцами.
Марк закрыл глаза. Горячие волны струились по его ключицам, ребрам, животу. Его тело медленно расплывалось в смешанном запахе меда и металла. Под ним как будто расстилалась теплая постель, вязкое погребальное ложе. Им овладело ощущение, что он погружается одновременно и в землю, и в самого себя. И в то же время его не покидало ощущение полета, освобождения, почти что беззаботности.
Он открыл глаза. Реверди, по-прежнему согнувшись над его телом, что-то кричал. Но Марк уже не слышал его голоса. Он уже не чувствовал его веса. Ему казалось, что убийца прощается с ним, а огромные овальные ниши плясали, наблюдая за его уходом.
Без сомнения, он уже не дышал.
Без сомнения, его сердце уже не билось.
А потом, в последней судороге, он услышал какой-то шум, глухо прокатившийся по круглой
Он повернул голову.
И его ослепили белые силуэты.
В комнату ворвались люди. Одетые в комбинезоны, в перчатки и в дыхательные маски ослепительной белизны. Что-то вроде альпийских стрелков, вооруженных автоматами.
Марк знал, что уже слишком поздно.
Он перешагнул порог смерти.
Но он увидел, как Реверди цеплялся за него, в то время как люди в белом хватали его за руки. Он почувствовал, как пальцы убийцы скользят по его покрытому кровью телу. Он увидел, как открылись его губы в беззвучной молитве. Он подумал о душераздирающих криках отца, из рук которого вырывают ребенка.
И это стало последним образом, запечатлевшимся в его сознании.
86
Белая комната.
Нет, это комната и одновременно ее мозг.
Белый свет.
Нет, это свет и одновременно плоть ее век.
Вспышки. Кометы. Фосфоресцирующие полосы, пронизывающие ее сознание. Слепящие взрывы, прорывающие ее сумерки. Она кричит. Каждый крик сопровождается другим криком. Повторяющим первый. Крик в крике. Крик ее натянутой кожи. Крик ее горящих губ. Крик ее готового лопнуть горла.
Сон начинается сначала. Стальные щипцы вскрывают ее череп. Руки в перчатках погружаются в него и обнажают ее мозг. Ее ресницы трепещут. Необъяснимым образом это движение позволяет ей увидеть происходящее в операционной откуда-то сверху. Она видит, как руки несут ее мозг. Он кажется ей коричневым, лиловатым, он весь в складках, покрыт потом.
Врачи кладут орган в стальную чашу. Ей на ум приходит черное пульсирующее яйцо. Но тут же она понимает. В нем таится опасность. Хадиджа хочет закричать, предупредить хирургов: это спрут! Ее мозг — это чудовище, которое вот-вот вцепится им в лицо. Она хочет закричать, но тут осознает, что это невозможно: ее губы по-прежнему скреплены страшными скобами.
— Хадиджа?
Склонившееся над ней лицо.
Маленький серый человечек, словно качающийся на волнах.
Он лыс: она уже где-то видела его. Она понимает, что именно он стал одним из персонажей ее сна — один из оперировавших ее врачей. Теперь она видит вблизи его лоб: сероватый и рябой, Как пемза. Она шепчет:
— Марк?
И сразу ее губы пронзает боль. Человек улыбается. Она понимает почему. Она произнесла: «орк» или «орг». Издала какой-то хриплый звук.
— Это из-за швов. Не разговаривайте.
Она закрывает глаза. Возвращаются воспоминания. Куски железа, вонзившиеся ей в плоть. Стальной плющ, обвивающий ее губы. Реверди и гигантские впадины…
Она снова открывает глаза, пытается еще раз:
— Мрк?
— Он в реанимации. Врачи сотворили чудо.
Она закрывает глаза. «Мрк…» Она жаждет темноты. Покоя. Но ее рот еще жжет. Колючая проволока опутывает каждый слог.
И внезапно до нее доходит, что она изуродована.
Она теряет сознание.
Проходят дни, проходят ночи.