Черная линия
Шрифт:
Он продолжил. И перешел к настоящему. Побег Реверди. Убийство Алена Ван Ема, единственного, кто был связан с Элизабет и адресом почты «до востребования». Ярость убийцы, увидевшего лицо Хадиджи на рекламе духов и роман «Черная кровь» в витринах книжных магазинов. Марк попытался объяснить, что он хотел избежать других катастроф, спасти Венсана, защитить ее саму… Поколебавшись несколько секунд, он рассказал о самом страшном: о смерти фотографа.
Хадиджа содрогнулась, но не отвела глаз от огня. Она не задавала вопросов, но он понял, что в ней что-то рухнуло. Марк говорил дальше. Он не хотел ничего скрывать от нее. Он описал муки Венсана. Фонтаны крови. Вырванные
И теперь Реверди был где-то здесь, недалеко от амбара.
Движимый одним желанием — отомстить.
Хадиджа по-прежнему молчала. Марк посмотрел на часы. Час ночи. И по-прежнему никто на них не нападает, нет никаких тревожных признаков. Может быть, они обманули его? Он расслабился. Теперь его окутывало тепло. К запаху горелого дерьма привыкнуть можно. И к ожиданию смерти тоже.
— Ты не сказал мне самого главного, — вдруг сказала Хадиджа. — Зачем все это? Зачем эти поиски?
Марк пролепетал несколько слов, пытаясь объяснить свое расследование. Он остановила его:
— Почему ты не рассказываешь мне о Софи?
Он подскочил, как будто ему в глаз попала искра:
— Откуда ты знаешь о ней?
— От Венсана.
Он заговорил медленно, усталым голосом. Значит, ей известна главная часть всей истории. Его шепот смешивался с потрескиванием пламени:
— Я два раза сталкивался со смертью. С кровавой смертью. Два раза — это слишком много для нормальной жизни. В первый раз мне было шестнадцать. Мой лучший друг, музыкант, вскрыл себе вены в туалете лицея. Его звали д'Амико. Лучший гитарист, какого я знал. И это я его нашел. Во второй раз это была Софи. Ее… Ну, в общем…
Он задохнулся. Хадиджа пощадила его:
— Венсан мне рассказал. Но зачем так реагировать? Зачем идти по следам зла, вместо того, чтобы постараться забыть?
— Эти два случая вызывали у меня влечение к смерти. Смерть меня гипнотизирует. И главное, я хочу знать, хочу понять. Смерть д'Амико не имеет ничего общего с преступной мотивацией, но она стала как бы преамбулой. Преддверием ада. Тело Софи стало апофеозом. Вопрос открытый, как зияющая рана. Как такое возможно? Как человек мог сделать такое? Я воспринял эти события как перст, указующий на меня. Я был выбран, избран для того, чтобы понять исконную природу насилия. И я думаю, что где-то в глубине души я испытываю какие-то угрызения совести.
— Угрызения совести?
Марк ответил не сразу. Он затронул самые глубокие струны своего естества. То, о чем он никогда еще не говорил вслух,
— Когда я нашел тело моего друга, а потом тело Софи, я потерял сознание. Я убежал от этого мира. Я говорю не о коротком обмороке. Это была настоящая кома. В первый раз — неделя. Во второй — три недели. Вроде бы такое бывает при тяжелых потрясениях. Но эта кома вызвала ретроградную амнезию.
— То есть?
— Из памяти стерся сам момент обнаружения тел и часы, которые предшествовали ему. Как будто мое сознание смазали в двух направлениях, в смысле времени, понимаешь?
— Чего я не понимаю, так это твоих угрызений.
Марк почти кричал:
— Но я не знаю, чем занимался непосредственно перед тем, как они умерли! — Он ударил кулаком по своей ладони. — Может быть, я мог как-то предотвратить эти события… А может быть, я сам их спровоцировал. Сказал что-то резкое д'Амико или мог остаться с Софи, но не остался… Не знаю. Боже мой, я даже не помню последних слов, которые мы сказали друг другу…
Хадиджа молчала: потрескивал огонь, шли секунды.
— В
Хадиджа выпрямилась. Казалось, его последние слова о чем-то напомнили ей.
— А эта надпись на простыне, в гостинице: «Прячься быстрее: папа идет», что она значит?
— Не знаю. Эта та часть сущности Реверди, которая осталась скрытой от меня.
— А почему он написал ее в виде угрозы?
— Понятия не имею. Или нет, тут вот что; я думаю, что перед тем, как убить нас, он хочет открыть нам последнюю истину. Это сумасшедший, ты понимаешь?
Она не ответила. Она пристально смотрела на Марка, опершись на руки сзади, втянув голову в плечи. Ее золотые зрачки плясали под ресницами, словно она фотографировала каждую деталь его лица.
Потом она взглянула в окошко, окаймленное соломой: занималась заря.
— Мы пойдем в полицию. Моли небо, чтобы нас посадили в тюрьму и тем самым защитили. И самое главное, моли небо, чтобы тебя не отправили в психушку.
82
Она ехала, судорожно вцепившись в руль.
Марк предложил, что поведет сам, но она отказалась — это ее машина, и за рулем будет она. И точка. Впрочем, он был не в лучшей форме, чем она.
В шесть утра они покинули свое пристанище и выбрались на ровный утренний свет. Они шли напрямик через поле, растерянные, перепачканные, промокшие от росы. Два заблудившихся парижанина, поддерживающие друг друга в незнакомой сельской местности. Жалкое зрелище. Тем более что гостиница оказалась в нескольких сотнях метров от их убежища; ночью, в грозу, они просто бегали по кругу. Жалкое зрелище.
Служащие гостиницы воздержались от комментариев. Марк и Хадиджа выглядели как пара, пережившая очень, очень тяжелую ночь. На пару, ссорившуюся до рассвета и возвращавшуюся в Париж зализывать раны. Мрак поднялся в номера, у нее не хватило духа пойти с ним. Он «прибрался» и спустился — бледный, замкнутый, загадочный. Он оплатил счет, после чего они сели в машину. Все очень просто.
По мере того как пейзаж за окном обретал привычные краски, мысли Хадиджи становились все яснее и четче. Прежде всего, она должна оставаться самой собой. Непоколебимой скалой, против которой бессильны любые атаки извне, даже самые безумные. Твердым орешком, о который жизнь только обломает зубы. Так она всегда выходила победительницей. Война продолжается, вот и все.
В Марке не было такой силы, она это чувствовала. Он боролся, но он уже не верил. Он сопротивлялся ради нее, из чувства долга, по необходимости, но без веры. Он был обречен. В собственном сознании.
И еще одно она знала совершенно точно: она его больше не любит. Слишком много пагубных волн, слишком много наваждений, слишком много призраков вокруг этого человека. Но, будучи доброй девочкой, она по-прежнему жалела и не хотела покидать его. От закона циклов никуда не денешься: вместо того, чтобы сердиться на него, она все еще была готова его выхаживать, как в течение многих лет выхаживала мерзавца, которого ей приходилось колоть между пальцев и кормить с ложечки.