Черепаховый суп
Шрифт:
Короче, наши проблемы с Буги в чем-то схожи. Только у нее есть на ком выместить злобу и разочарование, есть то, чем она, пусть временно, может заполнить пустоту, которую теперь научилась замечать и осознавать. А у меня?
Я не рассказал ей и уже не расскажу, как, узнав о самоубийстве Марты, прошел под проливным дождем в одной рубашке все двенадцать километров до фермы ее мужа. Я желал только одного – дотянуться до его шеи и перегрызть кадык. Я тоже хотел заполнить пустоту, я тоже научился ее замечать...
Но когда я пришел, вышиб дверь и ворвался в дом, он был пьян в дупель и ни хрена не понимал. Я даже не уверен, помнил ли он о том, что его жена только что перерезала себе вены.
Хотя зря я так... Может, и он тогда понял, что такое пустота, пусть на своем
Я так и не тронул его тогда. Я решил вернуться в Эпицентр.
Так вот, если бы у меня была возможность заполнить пустоту – смог бы я остановиться, послушаться разума? Не знаю. Я не говорю: «Не уверен», я говорю: «Не знаю».
37. О скотных дворах
Придя в себя – а на это потребовалось около двух часов, – Сабж молча поднялся и подошел к границе Нулевой. Он стоял там долго, изредка делая шаг-другой в сторону, потом возвращаясь на прежнее место. Казалось, он к чему-то принюхивается. Он не впадал в транс, не закатывал глаз, но было видно: что-то происходит, и это что-то очень беспокоит Сабжа. А беспокоить Проводника в Эпицентре могло только одно.
– Волна, – уверенно сказал Сабж несколько минут спустя, – пока она еще далеко и движется не в нашу сторону. Думаю, пройдет мимо, ближе к другой окраине города.
– Как быстро она движется? – Буги мгновенно забыла про ящик и подошла к Сабжу.
– Достаточно быстро. Думаю, нам не стоит сегодня идти. Волна, конечно, обрастет, но у нее неплохая начальная инерция, так что можем не успеть.
Волна – как лавина. Изначально в ней может быть одно или несколько животных. Ненависть и жажда уничтожения начинает гнать их вперед, и по мере продвижения к ним присоединяются другие твари. Так выглядит обрастание, о котором говорил Сабж. Чем больше монстров вливается в Волну, тем медленнее она движется. Это зависит от множества факторов: от рельефа местности, от того, какие это животные, от силы начального импульса. Короче, где-то в той стороне, куда нам было нужно идти, должно было пронестись неуправляемое стадо кровожадных, жаждущих личного общения ублюдков, а значит, двигаться дальше в ближайшее время нам не светило.
Дождь накатывал мелкими завесами и почти сразу уносился, чтобы снова вернуться через несколько минут. Мы валялись на спальных мешках под навесом: я курил, Буги, кажется, задремала. Сабж уныло бродил по периметру Нулевой, явно начиная киснуть от скуки. Серое, в редких грязно-голубых прорехах небо липло к земле мокрыми боками. И там, далеко внизу, наверное, точно таким же был Океан, бездонный и бесконечный. Бесконечность серого цвета. Хотя я где-то читал, что над Океаном всегда ночь, так что – какие уж там цвета? Единственная попытка покорить Океан, закончившаяся катастрофой гигантского научного судна «Челленджер», длилась, кажется, трое суток, и все это время вокруг корабля стояла ночь, слабо освещаемая рисунком созвездий на бивнях слонов. А потом Черепаха случайно проглотила «Челленджер». Наверное, решила, что это планктон... С тех пор Океан изучали только с воздуха, но создать летательный аппарат, способный на большее, чем облететь вокруг планетарного диска над черепашьим панцирем, так и не смогли. Были, впрочем, и другие полеты. Один сумасшедший русский по фамилии Чкалов пронесся как-то между ног у одного из слонов. Кажется, летчика этого то ли расстреляли, то ли посадили: в те времена в России были жесткие нравы. Эта страна умудрялась легко сочетать просвещение и варварство. Она посылала летательные аппараты над Океаном, создавала «Идиота» и лучшие театральные постановки. И в то же самое время по улицам столицы метрополии бродили белые медведи, население спивалось, а на центральной площади проводились публичные расстрелы. С тех пор ее называют Красной. Времена, конечно, изменились, но и сегодня в острастку тем, кто решит проявить инакомыслие, на Красной площади держат неупокоенных мертвецов. Короче, я старался обходить эту метрополию стороной...
– И как ты три года просидел в этой дыре,
– А у меня и ехала, – ответил я, отстрелив окурок в сторону и скручивая новую сигарету, – еще как ехала. Но знаешь, люди живут в местах и похуже.
– Живут или выживают?
– Они думают, что живут. А я, наверное, все-таки выживал. Читал много и... Да и все, в принципе. В остальном мало чем отличался от местного населения. Пил, бил морды... Прикинь, Сабж, у меня есть веские основания предполагать, что я был единственным читающим самцом во всем городе. Ну, и еще священник, надо же ему иногда перечитывать Библию, чтоб имена апостолов не путать... И если бы... И если бы я все это время был совсем один, я бы подох. Или сросся с этим городом. Не знаю, что хуже.
– А где ты там книги доставал?
– В местной лавочке. – Я кратко рассказал Сабжу о своих палеонтологических набегах на единственный книжный магазин Самерсена.
– Слушай, а тебя там за этого не принимали? – спросил Сабж, когда я сказал, что постоянной клиентурой магазина были исключительно местные домохозяйки.
– За какого этого? – не понял я.
– Ну, за пластика.
– Какого на хрен пластика?
– Ну, блин, Макс, есть натуралы, а есть пластики. Различия в толковании анальной функции.
– А... Не знаю, если честно. Я как-то довольно быстро приучил их ничего обо мне не думать. И дышать ровно.
– А мне всегда было интересно, чем живут эти люди, – неожиданно подала голос Буги.
– В каком смысле? – переспросил Сабж, плотнее закутываясь в спальник. Начало ощутимо холодать, ветер налетал промозглыми порывами, задувая изморось под навес.
– Ну, понимаешь, Сабж, человеку нужна в жизни какая-то цель, надежда самореализоваться. Не знаю, как еще сказать, – попыталась пояснить свою мысль Буги. – А они... Не представляю, чем они вообще живут, о чем мечтают... Вот ты, Макс, ты же теперь специалист по провинциальной жизни, расскажи мне, убогой, как там живут?
– Не знаю, – я пожал плечами, – честно не знаю. Три года там прожил, но так и не смог понять. Вернее понял, но какая-то херня получается... Они надеются на то, что в один прекрасный момент все само собой изменится, и они свалят из этой дыры. Но никто не делает ничего для того, чтоб это случилось. Вообще ничего. И когда появляется возможность свалить, они теряются и остаются. А если и уезжают, то очень часто возвращаются.
– Знаешь, на что это похоже? – Сабж потянулся к моему кисету и сыпанул на руку табака. Вообще-то у него был свой кисет, но, видимо, срабатывала глубоко укоренившаяся привычка. – Вот живет тварь какая-нибудь домашняя, типа коровы или еще кого-то. И она привыкла, что дверь в загон закрыта. То есть, ей и хочется за ворота выйти (хрен знает, что там у них за мысли между рогами), но она не может. И вот в какой-то момент ворота забывают закрыть, но корова никуда не идет. А если уходит – то недалеко и скоро возвращается. Потому что дома все знакомо, там кормят, а то, что она в конце концов пойдет на убой... ну, так хрен ли, все там будем.
– Слушай, – встрепенулась Буги и уставилась на Сабжа, – это же полная жопа. Потому что, по большому счету, люди отличаются один от другого только размерами своего скотного двора и расстоянием, на которое они могут позволить себе уйти от ворот.
– Ну да, – Сабж пожал плечами. – Ты только забыла сказать, что это логично и закономерно. Такие условия дисциплинируют, позволяют сохранять относительный порядок, а главное – дают человечеству возможность развития.
– Не поняла.
– А что тут понимать, – вместо Сабжа ответил я. – Если в все были свободны, то развитие было бы возможно только и исключительно на персональном уровне. А так свободны, или, скажем, имеют большую степень свободы только личности выдающиеся, гении. Они прутся за забор, находят там новые идеи, потом возвращаются. А у стада есть ресурсы для воплощения этих идей в жизнь. Ведь один человек не способен осуществить идею полета над Океаном, и таких моментов до хрена. Общество работает на гениев и живет за их счет.