Череп со стрелой
Шрифт:
— Мало дала. Большая беда будет! Кулак разожму — беду отпущу! — предупредила бабушка Лена звенящим шепотом.
Подчиняясь взгляду цыганки, Рина торопливо бросила в пакет все деньги, что были у нее с собой.
— Сережки снимай! — приказала цыганка. — Злая беда мне руку ест! До кости проела! Отпущу — совсем изгрызет!
Рина потянулась к сережкам, но в последний момент догадалась окликнуть Лиану. Та, сжалившись, фыркнула, подошла к цыганке и что-то ей шепнула. Бабушка Лена недоверчиво взглянула на нее, забеспокоилась
— Тут много! — сказала Рина.
— Бери! Для хорошего человека ничего не жалко! — сказала бабушка Лена и, выдернув из рук у Рины свой пакет, торопливо зачапала в толпу.
— Минутку, девушка! — негромко окликнула ее Лиана.
Бабушка Лена как-то прознала, что речь идет о ней, и остановилась.
— Сережки снимай! — приказала Лиана.
— Это не мои. Не надо! — взмолилась Рина.
— Надо, — жестко сказала Лиана. — Большая беда в зонтике сидит! Сердитая беда! Махнет зонтик — голова с плеч!
— Не надо! — взмолилась Рина. — Не нужны они мне! Я их выброшу!
Цыганка торопливо юркнула в толпу.
— Напрасно ты ее пожалела! — сказала Лиана. — Не все люди ценят хорошее отношение. Ну ладно, мир-дружба! Идем!
Пока Лиана грабила бедную цыганку, Долбушин куда-то ушел, и дальше сквозь толпу они пробирались уже вдвоем. У маленького столика стоял лысоватый, очень замотанный дядька и куском копченой колбасы грустно сковыривал с бутербродов красную икру.
— А хлебушек кушать? — ласково спросила у него Лиана.
Лысоватый дядька застеснялся, изобразил на лице занятость и, на ходу докушивая колбаску, куда-то улизнул. На его брюках сзади были следы высохшей грязи.
— Бедняга, — сказала Лиана. — Живет с женой и тещей в однушке в Капотне. А теща у него помешана на правильном питании. Утром — вареная морковка, днем — морковка в супе, вечером — сырая морковка с кружками свеклы… А жена назло матери питается только пшеницей. Утром проросшей, в обед в супе, а на ужин, подозреваю, просто клюет зернышки. Бедный мужик отрывается только на работе, где ему скармливают все, что не прокисло в холодильнике со дня рождения главбуха.
— А дар у него есть? — спросила Рина, привыкшая, что в форт Долбушина просто так не попадают.
— Еще какой! Он угадывает картины, которые через сто лет признают шедеврами. Сейчас на ней разве что сыр не режут, а через сто лет люди будут толкаться локтями, чтобы увидеть ее в музее.
Рина вспомнила кислое лицо поедателя икры.
— Так почему же он не рад? — озадачилась она.
— А чему радоваться-то? Сто лет он не проживет, никакой выгоды не получит. Это раз. А два: он вообще не любит картины. Он любит кулинарные шоу.
Рина ничего не понимала:
— С таким вкусом к живописи?
— Да
Лиану сзади кто-то толкнул. Она отодвинулась, пропуская представительного, прекрасного, как Адонис, мужчину. Адонис почти летел, в испуге округляя глаза. За ним гналась маленькая женщина и, маскируя оскал под улыбку, толкала его кулаком в спину. Мужчине было не столько больно, сколько неудобно, и его убегающее лицо становилось все вежливее, все приятнее.
— По телевизору его никогда не видела? Между прочим, целый министр! — похвасталась Лиана.
— А почему тогда…
— …жена дерется? А ты что, не в курсе? На преуспевающих чиновников всегда орут жены. Во-первых, они рано женятся. Во-вторых, часто на девушках повышенной громкости. В-третьих, на них орут на работе, пока они проходят все ступени. А когда он станет министром, жене уже трудно отучиться от прежних привычек. Травить же жену просроченными сырками не всегда удобно — в конце концов, она его человеком сделала.
Лиану кто-то окликнул, и, извинившись перед Риной, она удалилась, перепоручив ее старушке Алле Игоревне, которая играла в карты лучше всех в мире. Алла Игоревна приветливо погладила Рину по плечу чубуком фарфоровой трубки.
В ожидании, когда начнется встреча форта, Алла Игоревна читала «Идиота» Достоевского, старомодно и смешно завернутого в газетку.
— Нравится? — спросила Рина.
— Да. Но не думаю, что становлюсь от этого лучше. Человек может читать любые книги, говорить любые умные вещи — и поступать крайне глупо. Или нести полную ахинею — и оказаться способным на поступок. Поэтому нас можно вообще не слушать. Пока слова не равны чувству, а чувство — истинному желанию, они бессильны.
Рина хмыкнула. Алла Игоревна начинала ей нравиться.
— И часто вы заседаете? — спросила Рина.
— Не особо. Сегодня в форт должны принять нового члена… Вот его! Не смотри туда, а то он не отстанет! Белдо его брать отказался, так пришлось нам! Он хромой на всю голову! — сказала Алла Игоревна, глядя в сторону, чтобы новый член форта не заподозрил, что речь идет о нем.
— Почему он тогда не в дурдоме?
— Не завидую я тому дурдому. Ну все! Ты на него посмотрела! Теперь он точно к нам подойдет!
Алла Игоревна угадала. К ним уже бежал высокий человек в грязноватом белом свитере. Сверху он был лысый, а по бокам головы курчавый.
— Варенько мое фамилие. Повелитель заточенного воздуха! — представился он, прижимая руку к груди.
— Это как? — спросила Рина.
— Ну, сколько пластиковых бутылок, пузырьков, банок с завинченными крышками выброшено на помойку? Миллиарды! И гнить будут четыреста лет. И в каждой заточен воздух, который никуда не денется, потому что бутылка закрыта. Так вот, я — его повелитель!