Череп грифона
Шрифт:
Но как Менедем ни был измотан, ему не удалось спокойно поспать. Два или три раза раненый Родипп будил его — как и всю команду — криками ярости или ужаса. Страдающий от лихорадки моряк боролся с демонами, которых видел только он, и к тому времени, как вслед за розовоперстой Эос из моря на востоке поднялось солнце, стонал почти непрерывно.
Менедем вытащил пробку из новой амфоры с вином.
— Прошлой ночью оно нагнало на меня сон, — заметил он, зачерпывая жидкость. — Теперь, надеюсь,
Он разбавил вино водой и выпил.
— Дай и мне тоже, пожалуйста, — попросил Соклей. — Бедняга, — добавил он сквозь зевок. — Родипп ни в чем не виноват.
— Не важно, виноват или нет. — Менедем тоже зевал.
Его голова была как будто набита песком.
Большинство моряков тоже проснулись, хотя двое еще похрапывали, несмотря на бред Родиппа. Менедем завидовал их усталости, позволяющей спать.
— Нам нужно позаботиться о похоронах… В скором времени даже о двух похоронах — и об очищении судна, — сказал Соклей.
Менедем завидовал и ему тоже, потому что двоюродный брат мог сосредоточиться на том, что следует сделать, хотя устал не меньше остальных.
Они взяли лодку акатоса, чтобы попасть на берег, хотя в лодке лежал труп Доримаха. За несколько оболов какой-то старик показал, где находится кладбище за пределами города Сунион и где дом копателя могил.
— Вы, должно быть, родосцы, — сказал этот достойный человек, когда братья постучали в его дверь. Слухи, как всегда, расходились очень быстро. — Вы потеряли кого-то в бою с пиратами?
— Мы потеряли одного человека и теряем второго, — ответил Менедем.
— Вы останетесь здесь, пока он не умрет? — спросил могильщик.
Менедем с Соклеем переглянулись. Соклей вздохнул и пожал плечами. Менедем кивнул. Кивнул и могильщик.
— Тогда — три драхмы за две могилы, — сказал он. Соклей дал ему три родосские монеты. Могильщик взял их без звука, хотя они были легче афинских «сов».
— Кто главный жрец здешнего храма Посейдона? — поинтересовался Менедем. — Мы бы хотели очистить судно.
— Феаген, — ответил могильщик.
Когда братья зашагали к храму, Менедем спросил:
— Куда двинемся потом?
Соклей изумленно взглянул на него.
— Обратно на судно, полагаю. А что?
Менедем раздраженно фыркнул.
— Нет. Я имел в виду — куда потом направиться «Афродите», и ты это прекрасно понял.
— Ну и что, даже если и понял? — Соклей прошел еще несколько шагов, его босые ноги взбивали пыль на грязной тропе, не видевшей дождя с самой весны. Потом вдруг остановился, вздохнул и пожал плечами. — Я надеялся, что приму решение после того, как высплюсь, но так и не принял. Без черепа грифона меня не особо заботит, куда мы пойдем дальше. Какая теперь разница?
—
Соклей снова пожал плечами.
— У нас будет кое-какая прибыль в этом сезоне. Хотя мы не привезем особых денег… Не то что в прошлом году — после того, как продали в Великой Элладе павлинов, и после того безумного рейда с зерном в Сиракузы.
— Это не было безумием. Это было гениальной затеей, — возразил Менедем.
Затея принадлежала ему.
— Оказалось гениальной затеей, потому что сошло нам с рук. Но это вовсе не означает, что то предприятие не было безумием, — ответил Соклей со своей обычной непреклонной точностью.
На руку Менедема села муха, он ее смахнул. За деревьями закуковала кукушка.
— Без черепа грифона мне безразлично, пойдем мы в Афины или не пойдем, — продолжал Соклей. — Теперь для меня это самый обычный полис.
— Ты и впрямь все это так воспринимаешь? — спросил Менедем.
Его двоюродный брат кивнул. Он выглядел печальным, как человек, у которого умер ребенок. Только что умер.
— А не мог бы ты… — пытаясь его приободрить, начал Менедем, — ну не знаю… рассказать своим друзьям-философам о черепе грифона?
Он не знал, приободрил ли он Соклея, но понял, что позабавил того.
— Очень любезно с твоей стороны подумать о такой возможности, мой дорогой, но ничего не выйдет, — ответил Соклей. — Это было бы все равно как…
Он помедлил, раздумывая, потом ухмыльнулся и показал пальцем на Менедема.
— Все равно как если бы ты бахвалился какой-нибудь из своих женщин в месте, где никто ее не видел и никто не знал бы, говоришь ли ты правду.
— А ты разве никогда не слышал россказни моряков? — спросил Менедем. — Мужчины все время так поступают.
— Конечно поступают. Я этого и не отрицаю, — ответил Соклей. — Но дело в том, что в большинстве случаев те, кто слушает рассказчика, думают: «Боги, ну и лжец!» Если я не смогу предъявить череп людям из Лицея и Академии, почему они должны мне верить?
— Потому что они знают тебя, — предположил Менедем. — Если бы ты начал бахвалиться связью с женщиной, я бы поверил скорее тебе, чем большинству известных мне людей. Я все еще завидую тебе из-за той гетеры в Милете, а ты ведь даже не хвастался ею.
— Мужчины знают женщин. Они знают, что из себя представляют женщины. Во всяком случае, знают настолько, насколько могут надеяться узнать, — поправился Соклей, и Менедем рассмеялся, услышав столь запутанную фразу. — Но представь себе мужчин, которые до сей поры знали только мальчиков. Подумай-ка об этом.