Человек
Шрифт:
— Вам часто приходится ездить по морю? — «Пожалуйста, не отвечай односложно, а поддерживай разговор и не давай мне этим чувствовать так остро своё одиночество и беспомощность», — говорили его выцветшие, грустные глаза.
— Да, довольно часто, — ответил приветливо Шатилов.
— Ну, как по вашему, будет сегодня качать или нет?
— Судя по ветру, немного покачает после того, как пароход повернёт за маяк, но только чуть-чуть и недолго, пока носом снова по зыби станем.
— Мне говорили, что морская болезнь — это ужасная вещь.
— Да, неприятная, только сегодня вряд
— Ну и слава Богу, так мне и в городе говорили, я оттого и не поехал на лошадях. Впрочем, больному везде плохо, везде тяжело. Пробыл я лето на кумысе, прибавилось во мне четыре фунта весу, потом заехал домой, там вышли неприятности. Пошла кровь горлом, и всё насмарку. Теперь я сюда, в Ялту. Говорят, климат этот чудеса делает. Проживу здесь до мая и снова на кумыс…
«Вряд ли ты и до Рождественских праздников дотянешь», — подумал Шатилов, и в нём вдруг заволновались ужас и острое чувство жалости к этому приговорённому к смерти человеку.
— Да, здешний климат действительно делает чудеса. Я вот четыре года, как живу на юге. Приехал сюда тоже и кровью харкал, едва ногами шевелил, а теперь чувствую себя очень сносно, — медленно проговорил Шатилов, стараясь тоном голоса не выдать своей лжи, так как никогда кровью не харкал и всю жизнь прожил на юге.
— Что-о-о вы? — протянул больной, наклонил голову на бок, и глаза его вдруг засветились любопытством.
— Да, да, да!
— Это хорошо, только говорят, не всем одинаково помогает.
— Почти всем, если только болезнь не запущена, а у вас она, кажется, ещё не сильно развилась.
— Да, мне в Харькове профессор Кремянский говорил, что дела мои не очень плохи… — больной передохнул и добавил. — Позвольте познакомиться, хлебный торговец Яков Константинович Соколов, приволжский житель.
Шатилов назвал свою фамилию и, пожав влажную руку Якова Константиновича, подумал: «Нужно будет сходить вниз в каюту и вымыться».
— Так вы говорите, что и кровью харкали, ну, а палочки эти были?
— Этого не знаю, я ни за что не хотел исследовать мокроту, — к чему? — сказал Шатилов и почувствовал, что краснеет.
— Теперь вы на вид совершенно здоровый человек.
— Будете и вы таким.
— Дай-то Бог! Это вы меня утешили, ах, как утешили! Как будто качает, а? У меня голова вроде немного закружилась.
— Нет, пустяки, должно быть, поворачиваем.
— Коли здесь не поправлюсь, на следующий год в Алжир поеду.
«Поедешь на кладбище возле Аутки», — подумал Шатилов и добавил вслух:
— Досадно, что на этих пароходах внизу не позволяют курить, а вот на военных судах наоборот — наверху курить нельзя.
— Что город, то норов, — ответил Яков Константинович, покачал головою и улыбнулся.
Наверху Шатилова сразу обдало порывистым, хоть и тёплым, ветром. Пароход действительно поворачивал возле Херсонского маяка.
Море потемнело и запестрело белыми гребешками, точно поседело. Дамы держали шляпы, и все перешли на одну сторону палубы. Два франта подняли воротники своих пиджаков и, мелькая жёлтыми ботинками, усиленно балансируя, ходили взад и вперёд. Парусиновый тент, натянутый для защиты от солнца, гудел и трепетал. Когда пароход
«Как бы моего чахоточного не укачало, нужно на него посмотреть», — подумал Шатилов, надел фуражку и пошёл назад. По дороге ему пришлось переступить через лежавшую посреди палубы пассажирку третьего класса — женщину с двумя детьми. Лицо у неё было серо-зелёное, и на лбу выступил пот; по временам она издавала не то хрип, не то стон, от которого делалось жутко. Старшую её девочку, лет четырёх, тоже укачало, и она лежала неподвижно, белая, с взъерошенными волосами и закрытыми глазками, другой — совсем крохотный мальчик, едва завёрнутый в пелёнках, оторвался от материнской груди, весь посинел и, потряхивая головкой как умирающий котёнок, непрерывно кричал.
«Бедные, бедные, — подумал Шатилов, — и помочь им ничем нельзя».
В салоне первого класса прибавилось людей, и лица у многих побледнели. Якова Константиновича за столом не было, а сидел он, опустив голову и держась руками за виски, на круглом, обитом красным плюшем диване под иконой.
— Ну что, как вы? — спросил Шатилов, подходя к нему.
Яков Константинович покачал головой и не сразу ответил.
— Штой-то делается… со мною. Как пароход вниз… так в сердце точно кто тупой иголкой кольнёт… Должно быть смерть моя… пришла, — прохрипел он, наконец.
— Ну уж и смерть! — Шатилов посмотрел на его испуганное жёлтое лицо и, заметив у него на лбу крупные капли пота, такие, как у женщины, которая лежала на палубе, сказал. — Вот что, идёмте-ка вниз, вам лечь нужно, и взял его за талию.
Больной отдался ему в руки как ребёнок и пошёл, не глядя, куда ступает своими худыми ногами.
На трапе, который вёл в каюты, встретился лакей и, обращаясь к Шатилову, сказал:
— У вас билетик ведь без права на койку, и у них тоже-с, — он кивнул головой в сторону Якова Константиновича.
— С правом или без права, а для больного койка должна найтись, — проговорил Шатилов и строго поглядел на лакея.
— Мы тут не причиной.
— А не причиной, так и уходите, а я койку найду.
Внизу, действительно, все койки были заняты вещами. Шатилов посадил Якова Константиновича на какой-то чемодан, а сам бегом побежал наверх отыскивать пассажира, который бы не собирался ложиться. Прежде всего он обратился к франтам в жёлтых ботинках, всё ещё ходившим друг с другом под руку на палубе, — так как было очевидно, что их не укачает. Те сначала не поняли, а потом категорически заявили, что мест своих уступить не могут. Шатилов подошёл к толстому, старому инженеру-путейцу, курившему сигару, который спокойно его выслушал и также спокойно ответил: