Человек-ящик
Шрифт:
— Я немного простужен. Может быть, оттого, что недоспал, меня знобит, а ноги почему-то горят… Зарыл ноги в песок — почувствовал себя лучше… Но стало еще холодней… Слишком долго стоял под душем — это несомненно. На прошлой неделе, когда я пришел сюда, рана болела нестерпимо, поэтому у меня и мысли не было помыться, а вот сейчас я решил смыть наконец с себя трехлетнюю грязь… Смылил целый кусок душистого мыла. Ты бы посмотрел, какой кусок мыла. Изготовленного по особому заказу… Свободного времени у меня было сколько угодно… или, лучше сказать, мне нужно было что-то делать руками, чтобы сосредоточиться — за эту неделю необходимо было многое продумать… И я даже попытался вырезать из него женское
— Интересно, какая усталость наступает раньше — от болтовни или от ее слушанья?
— Вот ты какой! Наконец-то я понял, что ты собой представляешь. Ты решил, что я слишком бесцеремонно обращаюсь с фактами, выдавая обыкновенный вымысел за правду. Но ведь только от того, что тот или иной факт не является вымыслом, ранг его не повышается. Да и сам этот процедурный кабинет, включая вас двоих, — это ведь записи на стенках моего ящика. Обыкновенные записи. Сидя в своем ящике, ты даже представить себе этого не можешь — вот в чем разница между настоящей вещью и подделкой. Убежище на одного человека, где я сейчас обитаю, осматриваясь по сторонам… Никто меня не видит, и поэтому мне не нужно притворяться — на моем лице написано все… Стенки моего картонного ящика, продубленные потом и дыханием, сплошь испещрены моими записями… Это мои мемуары… Там есть и схемы улиц, где можно добыть еду, и сделанные на память заметки… Есть рисунки и цифры, значения которых я и сам не понимаю как следует… В общем, здесь собраны самые нужные сведения.
— Сколько сейчас времени на твоих часах?
— Пять… без восьми минут…
— А начал ты писать свои записки точно в три часа восемнадцать минут. Противные часы. Они показывают, что с того момента прошел всего один час тридцать четыре минуты.
— Тебе бы не мешало помнить, что это всего лишь мои записки. Ты считаешь, что я слишком привязан к ящику? В тот миг, как я по твоему совету разделаюсь с ним, исчезнут и эти записки, а вместе с ними и ты.
— О, ты тоже порядочный оптимист.
— Благодаря тебе я стал к тому же и порядочным самоненавистником.
— Давай подсчитаем. Всего в твоих записках пятьдесят девять страниц. За один час тридцать четыре минуты — пятьдесят девять страниц… Что ни говори, это немыслимо… Я много раз предупреждал тебя — не болтай глупостей. Я бы хотел, чтобы ты вспомнил свой прежний опыт. Сколько в среднем страниц ты можешь написать за
— Нет, иногда я писал и побольше.
— Хорошо, давай считать пять страниц в час, согласен? Разделим пятьдесят девять на пять и получим одиннадцать и в остатке четыре… Одиннадцать часов пятьдесят минут, верно?.. Округлив, получим двенадцать часов. То есть еле-еле можно уложиться в двенадцать часов, строча беспрерывно, не отрываясь на то, чтобы попить и поесть. Значит, если ты начал писать в три часа ночи, то не мог бы закончить работу раньше трех часов дня.
— Прости, но это мои записки. И я волен был писать их так, как мне заблагорассудится.
— При определенных обстоятельствах это возможно. Например, если бы ты — не знаю, с какой тайной целью, — решил писать вздор. Или если бы более двадцати четырех часов ты находился в бессознательном состоянии. Или же если бы произошла невиданная катастрофа, в результате которой вращение земного шара замедлилось. Но чем договариваться до такого, лучше вообще выдвинуть совершенно другую гипотезу. Нет никакой необходимости считать автором записок именно тебя. Кто мешает предположить, что автор записок не ты, а кто-то другой.
— Хватит придираться. Пишу все это я. Темное побережье, окутанное запахом моря. В туалетной комнате запыленную лампочку без абажура, висящую у меня над головой, будто дымом, заволокла крохотная мошкара. Вдруг по ящику что-то застучало, точно брызнуло дождем, и я понял, что эти насекомые крупнее, чем я предполагал. Сейчас я зажал в зубах сигарету… зажег спичку… ее пламя осветило мои голые колени… приблизил огонек сигареты к коленям… почувствовал тепло… В любом случае это факт несомненный. Если бы я сейчас здесь перестал писать, то не появился бы следующий иероглиф, следующая фраза.
— …Возможно, пишет кто-то другой в каком-то другом месте.
— Кто?
— Например, я.
— Ты?
— Да, не исключено, что пишу именно я. Не исключено, что пишу я, представляя себе тебя, который пишет, представляя себе меня.
— Для чего?
— Может быть, для того, чтобы обличить человека-ящика, постараться создать впечатление, что он существует на самом деле.
— Но результат будет прямо противоположным. Если считать автором тебя, то человек-ящик сразу же превращается в продукт твоей фантазии.
— В таком случае, возможно, для того, чтобы доказать, что человек-ящик — вымысел, постараться создать впечатление, что он не существует на самом деле.
— Я так и предполагал, что ты подумаешь нечто подобное. Но сколько бы ты ни хитрил, ничего этим не добьешься. У меня есть неопровержимые вещественные доказательства. Перед тем как вступить с тобой в переговоры, мне, наверно, следовало заранее предостеречь тебя. Если бы ты знал, что я кое-чем запасся, то не смог бы вести себя так неосмотрительно… Нет, я не собираюсь использовать это во зло. Если бы собирался сделать это, то сделал бы давно… Но советую — проявляй на переговорах добрую волю. А вещественное доказательство я могу передать тебе в любое время.
— Весьма любезно, но я представить себе не могу, на что ты намекаешь.
— Оставь меня в покое, и так я все время недосыпаю и поэтому весь взвинчен. Так и быть, скажу. Кто стрелял в меня из духового ружья? Вот здесь все точно запечатлено.
— Ну и что же? У очень многих есть духовые ружья. Хорьки повадились в курятники, просто беда с ними. — Неожиданно женщина повторила фразу, которую я от нее уже слышал. Я поразился — значит, время все-таки шло. Я не хотел обижать ее, но нельзя было допустить и того, чтобы она держала сторону лжечеловека-ящика.