Человек в проходном дворе
Шрифт:
Я засмеялся, но по-прежнему был готов поймать любое его движение. Он прикурил. Погремев спичками, вернул коробок. И отвалил: спотыкаясь, пошел своей дорогой. Уф!
Возле гостиницы я напился газировки из светившегося изнутри автомата.
— У вас трехкопеечной монеты нет? — окликнул я младшего лейтенанта, остановившегося невдалеке. — У меня одни копейки, а хочется с сиропом.
Он приблизился.
— Ступайте отдыхать, — тихо сказал я, перебирая монеты у него на ладони. — Сегодня уже ничего не будет.
— А в гостинице?
— Там мне бояться нечего. Идите.
Перед тем как
Я пересек вестибюль и поднялся по лестнице на второй этаж. Зеркала на площадках были глубокими и таинственными. В пустом полутемном коридоре возле досок я уронил платок, закурил и нагнулся, подсвечивая себе спичкой. Фотоаппарата не было. Я отодвинул доску. Пусто. «Что за фокусы? — подумал я. — Моя "Смена" появляется и исчезает, когда ей вздумается. Вернее, когда кому-то вздумается. Мистика, спиритизм!» Я тщательно отряхнул платок, спрятал его в карман и свернул по коридору к столику дежурной.
Навстречу мне с кожаного диванчика поднялась уборщица. «Ее зовут Марта», — вспомнил я. В руках у нее был какой-то предмет, завернутый в газету.
— Можно вас на минуточку?
— Хоть на десять, тетя Марта.
— Нет. Пожалуйста, отойдемте. — Она оглянулась на дежурную: та, положив голову на руки, дремала.
— Хорошо.
Она сунула мне в руки сверток.
— Нате!
— Не понимаю.
Лицо ее покрылось красными пятнами: это было заметно даже в полутьме коридора.
— Все мой подлец, Пашка!.. Оставить его дома не с кем, крутится день-деньской на улице. Я ему всегда наказывала: не смей ничего у постояльцев трогать…
Я вспомнил мальчика, игравшего на лестнице оловянным солдатиком. «Господи, какой же я осел! — подумал я. — Какой мохнатый, длинноухий, безнадежный осел! Почему я не обратил внимания на то, что футляр аппарата был расстегнут. Конечно же Пашка спрятался в коридоре, играл им, а потом сунул под доски».
— Я у вас в номере-то прибирала, вышла с мусором, а он вот… полез под кровать и вытянул его из чемодана. Уж вы извините! Он его под доски в коридоре затолкал. А вечером пришли домой, он мне признался. Я бегом сюда, запыхалась, гляжу: лежит целехонек. Слава богу! Уж как я обрадовалась!.. Я ему лупки дала, подлецу. На скору руку, но дала… Он-то ведь увидал, что из чемодана ремешок торчит, и вытащил за него. Вы чемодан запираете?
— Нет.
— Ну, не врет, значит. И то легче… Он еще маленький, не понимает, что творит. Вы уж не сердитесь!
— Я не сержусь, тетя Марта. Я теперь чемодан запирать буду, а вы его не бейте.
— Да уж отодрала! И еще добавлю! Его в понятие привести надо, чтоб запомнил, а то пойдет по кривой-то дорожке. Ну, такой хитрый, ну, я ничего не заметила: он его хвать — и под рубашку. А потом боком, боком… Только я вас очень прошу, прямо я вас умоляю, не заявляйте! У нас так строго насчет этого, а я никогда ничего…
— Не волнуйтесь, пожалуйста, тетя Марта. Все останется между нами.
— Уж такое спасибо вам! Прямо не знаю, как благодарить.
— Идите спать, тетя Марта, а то вы не выспитесь. И не надо лупить Пашку, он неплохой мальчуган.
— Да я уж…
Я поднялся на третий этаж.
Итак, все стало на свои места. Какого же дурака я свалял! А
Мне совсем не хотелось снова спускаться, было поздно, коридор был пуст, и поэтому я прошел в темный конец коридора, сел возле телефона на кожаный диван и набрал номер. «Пухальский спекулянт, — раздраженно думал я. — Может быть, валютчик. Скорей всего в газете была валюта. И черт с ним. Надо рвать лишние нити. Пусть с Пухальским возится Сипарис. Ищенко зачем-то взял его пиджак, а Пухальский, когда ему предложили опознать труп, растерялся. Испугался вопроса: почему ваш пиджак оказался на убитом. Не хотел привлекать к себе внимания. Ничего не знаю, моя хата с краю. Он не рассчитал, что подозрительным покажется как раз то, что он не признал своего пиджака. А ведь следствие рано или поздно должно было обнаружить, что пиджак на Ищенко с чужого плеча. Пухальский понял это с большим запозданием. Все было так. И никак иначе, — уговаривал я себя. — И Буш тут ни при чем. Хватит играть в жмурки…» «Алле», — ответил усталый голос дежурного. «Передайте Пухальского Сипарису, — сказал я, направляя звук ладонью в трубку. — Он все равно ходит за ним по пятам. Завтра до работы перехватите Буша и прижмите его. Насчет анонимки. Что он знает? Вытрясите из него детали, может быть, они что-то дадут. Возьмите подписку о неразглашении. Сопровождение снимите — Красухин больше не нужен. История с фотоаппаратом оказалась липой. Все. Спокойной ночи».
Я медленно пошел к себе.
В номере сидел Войтин и что-то писал. Лампа с жестяным козырьком бросала круг света на стол, тень Войтина горбилась на стене. Он вздрогнул, когда я рывком распахнул дверь: иногда бывает полезно войти вот так неожиданно. Он прикрыл лист бумаги локтем. «Наверное, так же писал свою записку Ищенко, — почему-то подумал я. — А потом его убили…»
— Физкультпривет!
— Нагулялся? — отечески спросил Войтин.
— Так точно. Теперь с вашего позволения располагаю спать-с. До утра, с вашего разрешения.
— Вольно, студент. Ты не знаешь, когда первый раз вынимают письма из почтового ящика?
— Часов в семь. А что?
Он что-то подсчитал в уме, шевеля губами.
— Разучись спрашивать: «А что?» Ничего.
— Как вашему превосходительству угодно. Но если вы хотите, чтобы его вынули с утра, пойдите и опустите сейчас.
— Нет.
Я сел на койку. Он сунул бумагу в конверт. Заклеил его. Написал адрес. Какой-то короткий адрес.
— Не видел, камера хранения еще открыта?
— Открыта. А вы свои фамильные драгоценности там держите?
— Там, студент.
Он вышел, держа в руках конверт. А когда вернулся через несколько минут в номер, конверта у него не было. Почтовый ящик висел на улице возле подъезда. Из гостиницы Войтин не выходил: я смотрел в окно. На нем были пижамные брюки без карманов. Значит, он оставил конверт в камере хранения. В чемодане. Письмо самому себе?.. Тут я вспомнил про ключ, который нашел на остановке.
— Я организовал бюро находок, между прочим, — сообщил я. — Фирма «Вараксин и сыновья».