Человек-саламандра
Шрифт:
Лена поняла, что может в ней дышать и не утонет, и парит, будто в вязком воздухе, а не в воде.
За стеклом аквариума, снаружи, она увидела тот самый зрительный зал, в котором они с хозяином дома смотрели фильм. Аквариум оказался на месте экрана. И Остин сидел на том же месте. И смотрел на них. Но будто не живой. Будто был куклой со стеклянными глазами.
Жуть снова охватила ее. А зазеркальная резвилась, будто попала в свою родную стихию, показывая кувырки, вроде фигур высшего пилотажа.
«Она точно отражение не лучшей
– Прямо зло берет с тебя! – сердито сказала она и встала ногами на песчаное дно аквариума.
– Да ну тебя! – ответила та и показала язык, но тоже перестала кувыркаться и встала напротив.
И тут оказалось, что воды, и правда, никакой нет.
Что водоросли на самом деле это не водоросли, а кусты сирени. И сирень, вся в цвету, качает тяжелыми гроздьями, медленно, как в воде. А воздух вязкий, и, вытянув руку, ее можно расслабить, оставив на весу, будто лежащей на этом воздухе.
Лена оттолкнулась, поджала ноги и повисла в воздухе, медленно опускаясь.
– Мы утонули? – удивилась она.
– Да нет, – неуверенно ответила зазеркальная, – это же сон.
– У меня еще не было таких дурацких снов, – сказала Лена.
– У тебя много чего не было в жизни! – язвительно ответила зазеркальная.
И Лена почему-то с убежденностью поняла, на что та намекает, и захотелось ее стукнуть. И даже кулачки сжала. Но, продолжая опускаться, как на лифте, проехала вниз и коснулась коленями песка.
Она встала на ноги и снова оттолкнулась.
– Смотри, – сказала она, – я могу летать.
– Дурное дело не хитрое…
Лена оглянулась, но никакого стекла в зрительный зал не увидела. Позади – те же сиреневые кусты. Только еще увитые колокольчиками с изумительными, разноцветными цветками: алыми, нежно-лиловыми и белыми. Из цветков-колокольчиков свисали шарики на ниточках. И казалось, будь воздух не таким вязким, они зазвенели бы хрустально.
Девочки были на песчаной тропинке, которая уходила в тоннель, образованный сводом сиреневых ветвей в одну и другую сторону, в бесконечность.
– Глупеньким девочкам снятся цветочки! – вновь съязвила зазеркальная.
– А умненьким, вроде тебя, что снится? – в тон спросила Лена.
– Мальчики…
– Тогда хорошо, что это мой сон!
– Скучноватый сон. Тебе же нравится хозяин дома. Не хочешь, чтобы он приснился?
– Тоже мальчика нашла! – фыркнула Лена. – Он мужик.
– Ага! – заулыбалась зазеркальная, такой противной улыбкой, что захотелось по-настоящему утопиться, если и сама Лена могла так же улыбаться. – У него, наверное, грудь волосатая, – и зазеркальная паршивка передернулась вся, но видно было, что идея про волосатую грудь Остина ей явно приятна. – Ну, присни его себе!
– Дура! Вот ведь дура! – разозлилась Лена. – Куда нам теперь идти?
– Куда хочешь. Только нарви букет и сплети себе туземную юбочку из сирени. А то сдохнешь сейчас от стеснительности.
– Вот гадина ты… – И Лена зашагала по тропе, прямо держа спину. – Пойдем уж!
«Неужели я могу быть такой же сволочью?» – недоумевала она, и словно в подтверждение, что может, вспомнила в калейдоскопической яркой веренице эпизодов, как с мальчишками дралась, сама же их раздраконивая на драку, подружек на смех поднимала, над учителями издевалась…
Не больше чем кто-то другой из ее класса, но ведь и не меньше же.
«Всё, совесть проснулась! – с ужасом подумала Лена. – Теперь не жди покоя».
У нее бывали такие приступы, когда она понимала, что гадкая-прегадкая, что жизнь у нее проходит беспросветно, а она делает всё для того, чтобы становилось только хуже. И плакала, и ненавидела себя за всё подряд.
Такие внезапные приступы раскаяния перед собой за всё-всё-всё она и называла: «Совесть проснулась». И сама понимала, что это у нее от переходного возраста, но ничего поделать не могла.
– Какая дурь тебе в голову лезет! – заметила зазеркальная, которая явно не собиралась унывать.
Она летела-плыла рядом в полутора метрах над тропинкой в вязком воздухе.
– Поплыли, подруга! Пешком находишься еще.
Лена оттолкнулась посильнее и поплыла вслед за своим двойником.
Ощущение было удивительное. Но не непривычное. Лена смутно помнила, что и раньше ей снилось нечто такое же – полет, над самой землей, в воздухе, от которого можно оттолкнуться, как от воды. И помнила, что там тоже кто-то составлял ей компанию, но не могла воскресить в памяти, кто это был. И еще она помнила, что ничем хорошим такие сны не кончались, хотя и кошмарами назвать их было тоже нельзя.
В них всегда были какие-то болезненные потери и утраты, переезды и хлопоты. Разлуки с близкими. Находки чего-то ценного, с той только задачей, чтобы потом потерять и разреветься и зареванной проснуться в своей постельке.
Тяжелые были сны. Сложные, запутанные.
И всегда в них были незнакомые улицы, какие-то противные мальчишки, темный овраг, в который она проваливалась, внезапно разучившись летать.
И было томительное, всепоглощающее ощущение открытия впереди, ожидание чего-то невероятно славного, волшебного, что так хорошо само по себе, что сбыться просто не может.
Девочки плыли над землей, по сиреневой тропе.
– Знаешь, почему мы не смогли одеться? – спросила вдруг зазеркальная с каким-то подвохом.
– Почему?
– Из-за тебя!
– И чего же это из-за меня?
– Потому что тебе противно скакать голышом. Вот почему. А во сне если от чего-то хочешь избавиться, то никогда от этого не отделаешься.
И она была права.
Лена знала еще перед дверью в гардеробную, что добраться до шкафов им что-то непременно помешает. Не хотела верить, но знала.