Человек-пистолет
Шрифт:
— Эх, ты, горе-отец, — сказал Фюрер. — Всыпал бы им раз-другой, спали бы крепко, без капризов.
— Я детей бить не могу, — вздохнул Сидор.
— Иногда нужно всыпать, — наставительно сказал Фюрер. — Вот моя старшая недавно начала, понимаешь, голос повышать, так я ей так двинул по физиономии, что она теперь хорошо запомнит, как показывать свой сопливый характер. Погорячился, конечно. Но зато на пользу…
Определенное количество ректификата было «списано», и Фюрер окинул нас критическим взором.
— Ну,
— Хорош, — согласились мы, — а то не пойдут…
Часть компании отправилась в буфет, чтобы взбодриться кофе, а другие расползлись по углам, чтобы расслабиться и подремать. Из радиотранслятора все еще звучал Леонид Ильич.
Оленька и я болтали в закутке между огромным пульсатором и шкафом с воздушными баллонами. Оленька поделилась со мной своей порцион спирта, и теперь я чувствовал себя вполне по-боевому.
— Неужели Фюрер действительно мог ударить дочку по лицу? — спросила Оленька.
— Этот мог, — сказал я и взял ее за руку.
— И даже как будто этим похвалялся! — прошептала она и осторожно придвинулась поближе — так, чтобы я мог обнять ее другой рукой за талию. — Какой грубый, жестокий человек!
— Да, сволочь…
Мы поцеловались, и хотя ее поцелуй показался мне как бы затеоретизированным, меня очень увлекло это ее стремление выглядеть обольстительной. Я помнил, что прошлый раз на даче она была как деревянная.
— А почему вы с женой не заводите детей? — вдруг спросила она.
— Нужно же закончить институт.
— А ты хотел бы?
— Хотел бы.
— Кто-то идет? — дернулась она.
— Никого! — успокоил я. Мы продолжали обниматься.
— Тебе нравится заниматься с детьми? — спросила Оленька.
— Я помогаю Лориной сестренке готовить уроки, — сказал я, припомнив недавний разговор с Сэшеа.
— Она красивая, да?
— Лора?
— Жена, я слышала, у тебя красивая… Сестренка, наверно, тоже красавица?
— Трудно сказать что-то определенное, — пробормотал я. — Жанка еще девчонка.
— Бывают случаи, когда со старшей сестры перекидываются на младшую. Ты это учти, — серьезно посоветовала Оленька.
— Помолчи, — сказал я и полез к ней под свитер.
— Ты так хорошо осведомлен о женских эрогенных зонах!
— Ну…
— Но я тоже кое-что знаю о мужских!
— Откуда это? — вырвалось у меня, но она не восприняла мое восклицание как насмешку.
— Скажи, милый, — прошептала она, — я хоть немножко кажусь тебе сейчас интересней, чем тогда на даче, или опять все дело только в том, что, как говорится, нет некрасивых женщин, а есть мало водки?
— Что за глупости, — вздохнул я.
— Я хочу быть тебе интересной! Честное слово, очень хочу! Ты знаешь, Саша принес
— Сэшеа? — удивился я. — Когда это он успел?
— Он как-то завел об этом разговор. О сексе. И я сама его попросила достать мне что-нибудь такое — по искусству любви.
— Может быть, он надеялся…
— Ты думаешь, что он… Нет, он опоздал! У меня ведь уже был ты. После того раза, понимаешь?
— Ну конечно.
— Правда, я тогда была тебе совсем неинтересна…
— Ну конечно… То есть я не это хотел сказать! — спохватился я.
— Нет, так оно и было! — Оленька смущенно уткнулась лицом в мое плечо. — Но теперь я совсем другая!.. Как бы я хотела это тебе доказать!
— Это сложный вопрос…
— О нет! О нет!
Поначалу я шалил, но потом, должно быть, так увлекся, что уже не понимал, действую ли в шутку или всерьез.
— О, как ты… — бормотала Оленька, едва сдерживая свой любовный экстаз. — Подожди!.. Ты хочешь прямо здесь? Я очень хочу, милый, но не могу здесь. Давай, у меня дома? Там будет очень хорошо. Давай?.. Ну, не будь таким сумасшедшим, милый! Мы же не одни!
Я выглянул из нашего укрытия и увидел, что в машинный зал снова начинает собираться народ; пробуждались также и «расслабившиеся».
— Вот видишь, глупенький, здесь нельзя, а дома можно, — торопливо говорила Оленька, приводя себя в порядок. — Расстегнул мне лифчик, сумасшедший! Что теперь делать
— Застегнуть.
— Сумасшедший, я сама!.. Ты только скажи: мы договорились? Ты не сбежишь от меня, как тогда на даче?
Сложив руки на груди, чтобы поддержать лифчик, Оленька выскочила из машинного зала.
— Где народ? — громко вопрошал комсорг, раскладывая на столе свои бумаги. — Подсаживайтесь поближе! Комсомольцы! Где комсомольцы?..
Я поудобнее устроился на стуле, подальше от мельтешившего комсорга, и прикрыл глаза. Мне было тепло и хорошо. Народ неторопливо подтягивался на собрание.
— Спишь? — раздался у меня над ухом голос Сэшеа. — Тебе жизнь обгаживают, а ты спишь! — Он обращался ко мне таким тоном, каким обращаются к товарищу по несчастью.
— Я притворяюсь, — лениво отозвался я, приоткрыв один глаз; я чувствовал себя замечательно.
— А это, между прочим, отличная мысль! — тут же подхватил Сэшеа, подсаживаясь со своим стулом ко мне. — Это что — метод? Притворяться, затаиться, чтобы выстоять? Надеть на себя маску? Ты хочешь сказать, что сознательно этим пользуешься? В этом есть нечто самурайское…
Я не возражал. Сэшеа вздохнул.
— Что — и тебе делалось? Что, Фюрер?
— Черт с ним.
— Жизнь не такая простая штука, если не хочешь юлить перед подлецами, правда? — сказал Сэшеа, которому показалось, что я расстроен.