Человек, небо, космос
Шрифт:
Мне было понятно недовольство летчиков своими «этажерками», к тому же старыми. Ведь они готовились и страстно желали летать на ЛаГГ-3, Як-1, И-16, СБ…
И дело тут не в ущемлении самолюбия. Просто каждый из них мечтал нанести врагу как можно больший урон.
Возле нашей группы снова возникла высокая фигура командира полка.
— Хорошо отбомбились ребята! — прогремел он звучным баритоном. И, первым уловив среди всхлипов ветра звук самолетных моторов, добавил: Возвращаются.
Во мраке вспыхнули сигнальные огни. Выше их, в воздухе,
Полеты продолжались до утра. Командир части, комиссар, начальник штаба, штурман полка и старший инженер не покидали аэродрома. Не уходил и я. За время летной тренировки, как мне сказали, не было несчастных случаев. Меня удерживало здесь другое: стремление войти в ритм жизни моих новых сослуживцев, определить степень физической и психической нагрузок, переносимых летчиками.
С холодом и порывистым ветром я свыкся, усталость же к рассвету стала сказываться, А пилоты и техники, естественно, должны были испытывать во много раз большее утомление. Я подумал, что одной из важных моих задач будет наблюдение за их правильным и, по возможности, достаточным отдыхом в дневное время.
В мой предвоенный послужной список входили два года работы старшим врачом 15-й отдельной разведывательной авиаэскадрильи в городе Борисполь и без малого три года — старшим врачом авиаэскадрильи в Одесской авиационной школе имени Полины Осипенко. Там я одновременно исполнял обязанности начальника кабинета авиационной медицины.
Война потребовала эвакуации авиашколы сначала в Конотоп. Оттуда ее истребители летали на прикрытие станции Бахмач. Затем мы перебазировались дальше на восток Украины. Наши самолеты базировались на аэродромах, которыми пользовались и строевые авиационные части.
Постепенно обнаруживались серьезные просчеты в медицинском обеспечении авиационных частей. Главный из них, на мой взгляд, состоял в том, что военно-воздушные силы не имели своих госпиталей. Раненые летчики направлялись в глубокий тыл. Их связь со своей боевой частью или полностью обрывалась, или до крайности осложнялась. После выздоровления летчик попадал в тыловой запасный полк. Проходило много времени, прежде чем он возвращался к боевой деятельности. Причем не всегда его бывшее командование могло добиться, чтобы он вернулся в свою часть.
Так уменьшалась эффективность использования летных кадров, получивших боевое крещение, приобретших боевой опыт. На другом месте человек должен был как бы опять «притереться» к новым боевым товарищам. Да и командование, в свою очередь, присматривается к нему. Это также замедляло возвращение летчика в строй.
Другим большим недостатком являлось отсутствие хирургов в большинстве лазаретов батальонов аэродромного обслуживания (БАО). Штатное расписание мирного времени их просто не предусматривало. А теперь мы вынуждены были оставлять у себя часть раненых и нередко оперировать их.
В мирное время санитарная служба авиации мало занималась и разработкой вопросов поиска сбитых летчиков и оказания
Я дал себе слово: поставлю работу так, что мои товарищи-летчики будут во всех случаях уверены в своем полковом враче. И правильные действия в воздухе, осмотрительность, самочувствие будут в большей степени зависеть от меня. Если же случится несчастье на фронте, куда мы скоро вылетим, приложу все силы, чтобы раненый получил в медпункте полка и в лазарете БАО эффективную медицинскую помощь…
Небо по-предутреннему помутнело, потом на восточной его стороне разлился бледно-желтый свет холодной зари.
Ко мне подошел молодой лейтенант.
— Товарищ военврач третьего ранга, — сказал он, — командир полка и комиссар просят вас зайти в штаб.
Поблагодарив, я направился к стоявшим в отдалении двухэтажным домам.
Я застал капитана и батальонного комиссара уже раздевшимися. В комнате было тепло. Сержант-писарь снимал с окон черные бумажные шторы.
— Наш день — ночь, — сказал комиссар, растирая ладонями скуластое лицо.
Под небольшими, глубоко посаженными глазами его виднелись тени. На лоб спадала прядь светлых волос. В худощавой невысокой фигуре комиссара, в его жестах и мягком говоре было что-то домашнее. Он откровенно радовался тому, что в ближайшее время не надо снова выходить на холод.
— Николай Тимофеевич, — окликнул его комполка. Переходя от одного канцелярского стола к другому, он с треском выдвигал ящики: что-то искал. Поинтересуйтесь у доктора, нет ли у него связей в высших медицинских и хозяйственных сферах?
— Константин Дмитриевич одержим иллюзорной мечтой достать для летного состава шоколад «кола», — улыбнувшись, пояснил мне Савенков вопрос командира. — Для наших «совушек» он был бы, конечно, кстати. Но ведь его, должно быть, дают только истребителям перед ночными полетами и экипажам дальних бомбардировщиков.
Кола — средство, повышающее работоспособность, особенно в ночное время, употребляется обычно в смеси с шоколадом.
— Да, — согласился я. — К сожалению, там необходимого знакомства у меня нет.
— С чего думаете начинать работу, Александр Николаевич? — обратился ко мне Бочаров. Он нашел бумагу, которую искал, стоя прочитал, сложил и спрятал в карман гимнастерки.
— С освидетельствования всего личного состава, — ответил я. — Налажу также занятия по оказанию первой медицинской и доврачебной помощи в боевых условиях.