Челнок
Шрифт:
Когда надо было таскать-грузить мужики оказались незаменимы. А вот продать и выгодно в три раза больше товара, а ведь каждый участник поездки набрал что кому казалось сподручнее, торговаться за троих, проводить мгновенные пересчеты – рубль-доллар-злотый, было безумно утомительно. Она боялась промахнуться, ошибиться, ведь это были не ее деньги, а чужие.
Окончательно ее доконало, когда мужики в Бресте остались сторожить сумки с товаром, а она продралась сквозь очередь за билетами с криками и взаимной руганью к окошку кассы.
На
Потому что не видела должного сочувствия и внимания от этих бугаев, годных только на то, чтобы баулы таскать.
Может быть, единственного настоящего мужчину Людмила все-таки встретила… и сама от него отказалась. Словно посылал ей Всевышний Единственного, а она не увидела знака… Еще когда молодая была, в советские годы…
…Жизнь тогда замедлилась, словно подтаяли ледники противостояния Людмилы с мужем и течение жизни плавно перетекло в теплое море ЮБК – Южного Берега Крыма.
Веселая набережная Ялты приняла Людмилу в свои объятия после ей самой непонятных скандалов с Митей, когда она заявила мужу, что все надоело, что она устала, что сколько можно пахать, а тут путевка горящая профсоюзная, что Митя пусть тоже отпуск возьмет, ему бы надо помочь маме на даче, на ранчо из шести соток, мама давно об этом просила, и Гриша, сынок, едет в лагерь пионерский…
В Ялте Людмила больше лениво отсыпалась, жарилась под ласковым солнышком, расслабилась и миражом казались ей кухонная плита и быт московских забот, и отключилась она так, что не заметила, как кончился ее отдых.
А когда надо было уезжать, растерялась.
Куда она едет?
И откуда возвращается?
И к чему?
И к кому?
И зачем-то купила сливы.
Тогда не было пластмассовых пакетов, были какие-то капроновые сумки и сливы, конечно, потекли.
Людмила вышла на шумную площадь Курского вокзала с чемоданом в одной руке и текущими сливами в капроновой сумке в другой.
Синие «Жигули» с темно красными сиденьями подкатили к ее ногам, как карета, поданная к выходу королевы.
Он вышел и распахнул перед Людмилой дверцу – садитесь Ваше Величество!
Ее Величество сразу подумало о стоимости проезда, а Он сразу ответил, что Ему по пути с Ее Величеством.
И глянул на загар Ее Величества, на открытое декольте летного наряда Ее Величества, в глубину Ее сохранивших оттенок морской волны глаз…
И Ее Величество согласилась и милостиво присела на заднее сиденье, держа между загорелых ног капроновую сумку с потекшими сливами.
Он остановил свои синие «Жигули» у ее подъезда, Он вышел из машины, распахнул перед ней дверцу и подал руку так, что ей показалось, словно Он откинул ступеньки кареты, чтобы Ее Величеству было бы удобнее сойти, Он достал из багажника ее чемодан и донес до дверей подъезда, Он пропустил
В своем Доме.
А сливы продолжали свое истечение.
Они текли между загорелых ног в салоне темно красной кожи синих «Жигулей», и в лифте, и в передней, где стоял Он и ждал пока Ее Величество в своем, ставшим таким чужим за время ее отсутствия Доме положит капроновую сумку в раковину и вернется…
Ее Величество вернулась и не знала, что делать дальше.
Пауза.
Перед решением.
Людмила растерянно протянула ему сладкую липкую руку.
И Он, Настоящий Мужчина, склонил перед королевой голову и поцеловал.
Руку.
Даже, наверное, слегка вкусил потекшей сливы.
Что-то я неправильно делаю, томно подумала тогда Людмила, незнакомого мужчину пригласила в дом.
Хлопнула дверь и Ее Величество осталась одна…
Неужели Людмила сейчас не такая же сладкая, как когда-то? Неужели слива ее истечения уже прокисла и стоит она перед закрытой дверью вместо того чтобы броситься за тем, кто был послан и уже никогда не вернется?
А ведь была же она настолько хороша в молодости, что даже женщины видели ее персиковую спелость. Людмила до сих пор помнит, как, легко опьянев, и уже будучи в разводе, заночевала на даче у подруги, которая только что тоже развелась с мужем. Поначалу они все приготовили и подали на стол, заботливо украсив его, как это делали всегда, будучи хозяйками, для гостей и для мужчин, конечно, а тут получилось, что только для себя, посидели вдвоем, попили вдвоем и долго говорили о тяжелой и непростой женской доле.
Подкралась синими сумерками летняя ночь – и спать не хотелось, и вроде бы все сказано.
Подруга достала из заначки какой-то иностранный ликер. Тягучая и сладкая жидкость оказалась коварной и крепкой и женщины незаметно и тяжело опьянели.
Подруга, покачиваясь и бессмысленно смеясь по пустякам, постелила Людмиле постель и стала раздевать ее.
А что это у Вас, прекрасная Солоха, вспомнила подруга Гоголя.
Солоха не осталась в долгу, ответила подруге, что это любимое место для поцелуев Головы, имеется ввиду не Гоголевского Головы, а головы влюбленного по уши мужчины.
Все казалось смешным и веселым, но в какой-то момент Людмила почувствовала, что игра перестала быть игрой и отстранила подругу. А та так просила, так хотела любви. Вот ведь ситуация – откажешь, что вроде бы естественно, и обидишь человека, ну, что жалко что ли раздвинуть ножки, расслабиться и получить удовольствие? Чтобы крабики побежали по телу остренькими ножками… Не получается, не идет шаман, не грохочет бубен… А не откажешь – словно в чем-то перепачкаешься, словно что-то потеряешь.
Казалось, приобретаешь, а на самом деле теряешь.