Чекисты Рассказывают...
Шрифт:
— Что? А? — подскочил тот.
Галушкин подполз к Андрееву:
— Может, тебе еще подушку дать?
Андреев лежал рядом с носилками, укрыв раненого своей плащ-палаткой. Он был мокрый от росы и дрожал, но холод не помешал ему крепко уснуть.
— Лаврентьич, ты его на бочок переверни, — посоветовал Правдин. — Моя бабушка так всегда с дедушкой поступала, когда он во сне храпеть начинал.
Ребята прыснули, ткнулись головами в плащ-палатки.
— Тихо, вы! — оборвал их Галушкин.
А вокруг звонко заливались какие-то птицы, словно старались перекричать
— Ишь, сволочи! С охраной путешествуют!
— Эх, ребята, вот такой бы подвалить!
— А потом бросай носилки и в разные стороны, по кустам, как зайцы, да? — отозвался Маркин.
Время шло медленно. Птицы смолкли. К двенадцати часам ночи заметно похолодало, стало темнее. Из-за насыпи железной дороги, где проходило шоссе, слышался шум моторов. Прошло еще по два поезда в ту и в другую сторону.
— Ну, ребята, кажется, время. Приготовиться! — приказал Галушкин.
Партизаны зашевелились. Маркину, Правдину и Щербакову Галушкин приказал прикрывать переход. Он предупредил ребят, чтобы огонь открыли только после перехода дороги, а если перейти не удастся, то отходить молча.
Беззвучными призраками ползли партизаны в дымке редкого тумана. Кончились ряды молодой лесопосадки. Путь преградила широкая канава, полная воды. Перешли, ее, погрузившись в воду до пояса. Вода была теплее сырого воздуха. Дальше лежала открытая полоса отчуждения шириной метров пятьдесят. Плотнее прильнули к земле, поползли. Носилки с раненым медленно передвигали по шуршащей траве. Николай, не в силах сдержаться, тихо стонал. Он лежал на животе и старался руками опираться о землю, чтобы уменьшить вес носилок. Партизаны но отрывали глаз от высокой насыпи, на которой каждую секунду могли появиться вражеские патрули. Вокруг было тихо. Только над головой шелестели крылья. Это пернатые ночные хищники вертелись вокруг партизан, видимо, заметив что-то для них любопытное.
Ребятам казалось, что железную дорогу они перейдут благополучно. Ведь осталось лишь перевалить через высокую насыпь, а там — ищи ветра в поле. Но что это? Слева послышался шорох. Потом звук скатившегося с насыпи камня. Похоже было, что кто-то спускался с насыпи или вползал на нее. Партизаны замерли, напрягли слух и зрение. И тут их оглушила трескучая автоматная очередь. Затрещали отдельные выстрелы. Эхо покатилось над лесом.
— Замри!
Вжались в землю, словно хотели слиться с ней. На насыпи замелькали темные фигуры. И вдруг стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась.
— Отползай! — приказал Галушкин.
Когда собрались в молодом ельнике, достаточно далеко от железной дороги, увидели, что с ними нет проводника. Где он? Что с ним? Проводника могли убить или ранить. Ребята забеспокоились. Маркин и Головенков поползли к насыпи, но проводника не нашли. А он должен был проводить группу Галушкина до этой железной дороги, подождать, пока они пересекут ее, и только тогда возвратиться в отряд.
— Может, струсил и убежал? — спросил Галушкин.
Ребята молчали.
— Чего молчите? — спросил Галушкин.
— Если он попал к фрицам, — заговорил Маркин, — то нам надо отсюда смываться и побыстрее.
— Пашка прав, — отозвался Щербаков.
— Ясно. Вижу, что еще не разучились соображать. Боялся, что совсем раскиснете. Особенно Алексей… Что за люди! Каждую минуту могут накрыть, а он? Тьфу! — дальше послышалось что-то нецензурное. — И как это можно в такую минуту заснуть?
Ребята загомонили. Первый с обидой отозвался Правдин.
— Напрасно ты, Лаврентьич. Заснул. Это ж он не по злому умыслу, а по рассеянности. Леха, скажи… Чего ж ты молчишь? Дубина. Подожди, Лаврентьич, скоро у нас второе дыхание появится, тогда мы…
— А тогда что? — перебил его Маркин.
Правдин удивленно глянул на него, пожал плечами. Но, поняв, что в темноте Маркин не увидит выражения его лица, он поучительно сказал:
— Ох, не пойму я тебя, Пашка. То ты самый умный среди нас, а то тебе каждую мелочь надо разжевать… Не торопись, придет время, и даже тебе все станет ясно и понятно.
Философ ты, Виктор, — уже мягче сказал Галушкин. — Только я боюсь, ребята, пока появится второе дыхание, фрицы нас переколошматят, если на каждой остановке мы будем храпеть.
— Нет, Лаврентьич! Подавятся они! — вдруг гневно забасил Андреев и встал.
— Во! Видали? А я что вам говорил. Леха ожил. Ну, теперь все в порядке будет. Главное, чтобы человек осознал, — сказал Правдин обрадованно.
Ребята зашевелились. Напряжение спадало. Николай попросил пить. Он не участвовал в их разговоре, но хорошо понимал, в каком тяжелом положении они оказались. Оп вздохнул и заскрипел зубами.
— Ты чего? — склонился над ним Андреев, поправляя полушубок.
Николай промолчал.
— Не волнуйся, Коля. Все будет хорошо, — успокоил его Андреев.
Передохнув, они двинулись прочь от железной дороги, через ту же залитую низину.
В полукилометре от железной дороги остановились на днёвку. Уже рассветало. Грелись под лучами яркого солнца. Томились в молчаливой борьбе с комарами, думали о пропавшем проводнике.
День прошел спокойно, если не считать самолетов, которые часто пролетали над лесом. Один вражеский бомбардировщик проревел так низко над них стоянкой, что вершины деревьев закачались, зашумела молодая листва, посыпалась хвоя, будто над лесом промчался вихрь.