Чекист
Шрифт:
— А это? Это что? Сидите тут и не видите, что вокруг творится! Все, все есть! Но у кого? У спекулянтов. У кулака. У вора и жулика. Вот кто пользуется положением! Можно это терпеть? — Он потрясал разграфленными исписанными листками и доказывал, что посеяно и собрано гораздо больше, чем показано в официальных сводках, что на местах в бухгалтерских документах путаница, что повсюду саботаж и контрреволюция.
Инструктор окружкома, почесав переносицу, спросил:
— Вы беспартийный, товарищ?
— Да, я... — растерявшись, пробормотал он, — бухгалтер я... частное лицо...
Это
— Ну вот, беспартийный человек видит, а наши в сельхозотделе уперли глаза в потолок и плавают в этих... в эмпиреях... Как ваша фамилия, товарищ бухгалтер? Сердюк. Так вот, придет к тебе товарищ Сердюк. Наш, наш, советский человек. Он на бумажках покажет, есть на селе классовая борьба или нет. Это нам в помощь — прошибить примиренцев. Потом расскажешь, до чего вы там договоритесь. Бувай! — И, бросив на рычаг трубку, протянул Сердюку записку, нацарапанную на клочке бумаги. — Пожалуйста, пройдите в окружной отдел ГПУ, найдите там товарища Медведева, повторите ему все, что рассказали мне. И помогите, чем сможете.
— Я вам помочь? — не понял Сердюк.
— Ну, конечно, — подтвердил инструктор, укладывая все сводки и акты в облезлый бухгалтерский портфель и передавая ему. — Ведь вы пришли нам помочь?
Сердюк вышел из окружкома, держа в руке записку и недоумевая, как могло получиться, что он пришел сюда за помощью, а вместо этого сам идет помогать, да еще в ГПУ.
Все же он по пути завернул домой. Услышав про ГПУ, жена побледнела, у нее затряслись руки.
— Господи, что ты там наговорил? Тебя заберут! Не забудь оставить карточки и заборную книжку! Что с тобой будет!
— Глупости, — не совсем уверенно успокаивал он ее. — Напротив. Меня просили, как бухгалтера, помочь им... Но если я к вечеру не вернусь, сообщи на службу, со мной ведь все документы...
Жена залилась слезами. Увязала ему с собой тощий узелок. Проводила до Гимназической улицы. И перекрестила тайком.
Перед Медведевым предстал щуплый, взъерошенный человек неопределенного возраста, с маленьким пуговкой носиком, на котором прыгали железные очки, с пухлым портфелем под мышкой.
А Сердюк увидел за столом стройного молодого человека. Открытое лицо, веселый взгляд. На петлицах ромбы. В приемной сказали, что это сам заместитель начальника окружного отдела.
Сердюк сбивчиво рассказывал о своей командировке, выкладывал на стол сводки, акты ревизии.
Просматривая документы, Медведев подробно расспрашивал о случайных встречах, задумывался над отдельными словами. Сердюк нервничал. Ему казалось, что этот чекист пропускает самое важное и останавливается на мелочах, не имеющих никакого значения.
— Что же, крупы вы так и не достали?
— Да бог с ней, с крупой, — смутился Сердюк.
Но Медведев попросил рассказать подробнее. Сердюк передал ссору на ярмарке в Каховке. И опять такое незначительное событие почему-то заинтересовало чекиста.
— Так и сказал, что
— Слово в слово! Да мало ль что болтают на рынке!..
— Вы бы узнали в лицо этого человека?
— Из тыщи узнал бы! — вспыхнул Сердюк. — Шакала этого, пока жив, не забуду!
— А это что у вас? — заметил Медведев узелок, который Сердюк старательно запихивал в переполненный портфель.
— Это так... — бухгалтер стал пунцовым, а носик у него побелел. — На всякий случай... — пробормотал он.
Медведев покачал головой, словно тень пробежала по лицу.
— Вам страшно было прийти сюда?
— Ну, знаете, ГПУ все-таки... И я вел себя в окружкоме, очень резко я... А время сейчас такое...
Медведев осторожно взял из рук у него узелок, положил на стол.
— Ничего, дети ваши съедят. А сейчас пойдем к нам в столовку, пообедаем.
— Как, то есть? Куда? Ведь я не имею отношения.
— Это недолго. И здесь же в доме. Не беспокойтесь, — улыбнулся Медведев, — одна лишняя порция найдется, кое-кто из товарищей неожиданно выехал в командировку. И портфель оставьте. Нам с вами еще многое нужно обсудить.
В коридоре, освещенном горящей вполнакала лампочкой, волновалась очередь: столовка была тесной, и обедали в три смены. Это были почти сплошь молодые ребята, и поэтому они отчаянно шумели, наперебой острили, встречали каждого выходящего из столовой смехом, одобрительными возгласами. К тому моменту, когда Медведев и Сердюк пристроились к очереди, нетерпение ожидающих достигло крайнего предела. Посыпались прибаутки на тему о том, что сытый голодного не разумеет, что они там поели и теперь в зубах ковыряют.
— Правильно, товарищи! — -крикнул Медведев, перекрывая общий шум. — Они о нас забыли. Предлагаю напомнить! — И на залихватский мотив запел:
— Походная каша Любимая наша Дымится в лесу и в степи.Дружный хор оглушительно поддержал:
— В боях и тревогах, На дальних дорогах Чекистскую дружбу крепи! А будет нам туго, Застигнет нас вьюга, Разделим последний кусок, И пояс подтянем, И песню затянем, Ведь путь у чекиста далек!Сердюк с удивлением оглянулся на Медведева.
— Кто-то из наших сочинил, — улыбнулся тот, подпевая и дирижируя себе обеими руками.
Наконец впустили. Дежурному, проверявшему пропуска, Медведев что-то шепнул, ввел Сердюка, усадил за стол, и через несколько минут тому принесли глубокую тарелку рассыпчатой мамалыги и ломтик черного хлеба.
— А вы что же? — поднял он голову к Медведеву, уписывая за обе щеки.
— Я уже поел, — кивнул ему Медведев, — перед вашим приходом.