Chefs doeuvre

Брюсов Валерий Яковлевич

На вышине сверкает Вега.

27-29 ноября 1894

ТРИ СВИДАНИЯ

1

Черное море голов колыхается,

Как живое чудовище,

С проходящими блестками

Красных шапочек,

Голубеньких шарфов,

Эполетов ярко-серебряных,

Живет, колыхается.

Как хорошо нам отсюда,

Откуда-то сверху — высоко-высоко, —

С тобою смотреть на толпу.

Красивая рама свиданий!

Залит

пассаж электрическим светом,

Звуки оркестра доносятся,

Старые речи любви

К сердцу из сердца восторженно просятся.

Милая, нет, я не лгу, говоря, что люблю я тебя.

2

В зеркале смутно удвоены

(Словно мило-неверные рифмы),

Свечи уже догорают.

Все неподвижно застыло:

Рюмки, бутылки, тарелки, —

Кресла, картины и шубы,

Шубы, там вот, у входа.

Длинная зимняя ночь

Не удаляется прочь,

Мрак нам в окно улыбается.

Глазки твои ненаглядные,

Глазки, слезами полные,

Дай расцелую я, милая!

Как хорошо нам в молчании!

(Нам хорошо ведь, не правда ли?)

Стоит ли жизнь, чтобы плакать об ней!

Улыбнись, как недавно,

Когда ты хотела что-то сказать

И вдруг покраснела, смущенная,

Спряталась мне на плечо,

Отдаваясь минуте банально-прекрасной.

А я целовал твои волосы

И смеялся. Смеялась и ты, повторяя:

«Гадкий, гадкий!»

Улыбнись и не плачь!

Мы расстанемся счастливо,

У подъезда холодного дома,

Морозною ночью.

Из моих объятий ты выскользнешь,

И вернешься опять, и опять убежишь,

И потом, наконец,

Пойдешь, осторожно ступая,

По темным ступеням.

Мать тебя дожидается,

Сидит, полусонная, в кресле.

Номер «Нивы» заснул на столе,

А чулок на коленях…

Как она вздрогнет, услышав

Ключ, затрещавший в замке!

Ей захочется броситься

Навстречу тебе, — но она,

Надвинув очки, принахмурится,

Спросит сурово:

«Откуда так поздно?» — А ты,

Что ты ответишь тогда, дорогая?

3

Холод ранней весны;

Темная даль с огоньками;

Сзади — свет, голоса; впереди —

Путь, во мрак убегающий.

Тихо мы идем по платформе.

Холод вокруг и холод в душе.

«Милый, ты меня поцелуешь?»

И близко

Видятся

глазки за тенью слезинок.

Воздух разрезан свистком.

Последний топот и шум…

«Прощай же!» — и плачет, и плачет,

Как в последней сцене романа.

Поезд рванулся. Идет. Все мелькает.

Свет в темноту убегает.

Один.

Мысли проносятся быстро, как тени;

Грезы, спускаясь, проходят ступени;

Падают звезды; весна

Холодом дышит…

Навеки…

6 — 7 марта 1895

БЕЛЫЕ КЛАВИШИ

Белые клавиши в сердце моем

Робко стонали под грубыми пальцами,

Думы скитались в просторе пустом,

Память безмолвно раскрыла альбом,

Тяжкий альбом, где вседневно страдальцами

Пишутся строфы о счастьи былом…

Смеха я жаждал, хотя б и притворного,

Дерзкого смеха и пьяных речей.

В жалких восторгах бесстыдных ночей

Отблески есть животворных лучей,

Светит любовь и в позоре позорного.

В темную залу вхожу, одинок,

Путник безвременный, гость неожиданный.

Лица еще не расселись в кружок…

Вид необычный и призрак невиданный:

Слабым корсетом не стянут испорченный стаи,

Косы упали свободно, лицо без румян.

«Девочка, знаешь, мне тяжко, мне как-то рыдается.

Сядь близ меня, потолкуем с тобой, как друзья…»

Взоры ее поднялись, удивленье тая.

Что-то в душе просыпается,

Что-то и ей вспоминается…

Это — ты! Это — я!

Белые клавиши в сердце моем

Стонут и плачут, живут под ударами,

Думы встают и кричат о былом,

Память дрожит, уронивши альбом,

Тяжкий альбом, переполненный старыми

Снами, мечтами о счастьи святом!

Плачь! я не вынесу смеха притворного!

Плачь! я не вынесу дерзких речей!

Здесь ли, во мраке бесстыдных ночей,

Должен я встретить один из лучей

Лучшего прошлого, дня благотворного!

Робко, как вор, выхожу, одинок,

Путник безвременный, гость убегающий.

С ласковой лаской скользит ветерок,

Месяц выходит с улыбкой мигающей.

Город шумит, и мой дом недалек…

Блекни в сознаньи, последний венок!

Что мне до жизни чужой и страдающей!

21 августа 1895