Чебурашка
Шрифт:
Старуха замолчала, поджав губы, прошаркала к столу и осторожно уселась на деревянный табурет. Я поставила тарелки с красным борщом, щедро сдобренным сметаной и зеленью, свежий хлеб, горяченькие котлетки с картошкой, нарезанные овощи.
Обедали мы молча.
К чаю я привезла ее любимых пирожных. Наисвежайшие песочные корзиночки с фруктовым джемом, украшенные пышными цветами из масляного крема таяли во рту. После такого десерта Катеря неизменно добрела и заводила другую «старую песню о главном», тоже давно известную.
— Все-таки молодец ты, Зойка, что сына
— Думаешь, великое дело — мужика найти? И крест на мне не ставь. Не косая, не рябая, руки-ноги на месте. Только как там в поговорке-то? Выйти замуж — не напасть… Ну, вот была ты замужем, баб Кать, — и что? Много счастья муж тебе принес? Молчишь? Ну-ну… Можешь не отвечать, знаю, что немного.
– Зато позора на мне не было!
— Ой ли! Да ты сама маму нагуляла, просто что деду от тебя деться было некуда. Да и времена другие были. Вот он и женился. Побоялся тебе отказать.
— И пусть! А что ж ваши-то кобели на вас не женились?!
— А им мамки не разрешили. Зачем кровиночке жизнь портить ранним браком и ребенком? А девка, раз залетела, значит, гулящая. Значит, сама виновата. Вот сама пусть и разбирается. А они своим сыночкам потом сами хороших невест подберут, чтоб с родословной, с образованием, с приданным. Только оно знаешь как выходит, — возвращаются их кровиночки, спустя двадцать лет, одинокие, да несчастные. Прощение просят, замуж зовут и в вечной любви клянутся.
— Это ты о Павле сейчас?
— Да хотя бы о Павле. Не видела ты и не знаешь, как счастливы они были вместе, какими глазами он на нас смотрел. Как плакал! Мужик взрослый в колени мои падал и плакал, что б только простила, что б разрешила дочкой называть, чтоб фамилию его взяла, чтоб в паспорте моем отчество появилось. Как он Степе радовался, как гордился! Все у них могло быть иначе… Мало счастья выпало на их долю. Лежат вот теперь в одной оградке, ни горя, ни радости не ведают…
— Ну, ты это, Зой…Не реви. Разошлась… А что Степкин-то папаша? Не объявлялся?
— Объявится еще.
— Ммм… И что ж? Простишь? Как мать твоя простила?
— У нас другая история, баб Кать. Между нами то, что простить нельзя.
— Расскажешь?
— Ты же знаешь, что нет.
— Ох и вредная ты девка!
— Это я в тебя…
Ко всему в этой жизни привыкаешь. К упрекам, к одиночеству, к ответственности. К Катере я тоже давно привыкла. К ее склонности всех ругать, осуждать, высмеивать, да позорить. Я понимала, что одинокой старухе просто хочется выговориться, а потому молча слушала, выполняя монотонную работу по дому.
Катеря рассказывала мне об односельчанах, о жизни моих бывших одноклассников и соседей, о ревматизме и повышенном давлении, о политике и здравоохранении, о том, что коту Василию подрали
Уезжала я с полным сундуком ненужной информации, зато с легким сердцем, ведь напоследок старуха сказала, что в следующий раз, когда она будет помирать, я должна привезти ей семена на рассаду, да побольше. А со здоровьем у нее все отлично, лекарства в аптеке закупать нет надобности.
Глава 26
Настоящее
Матвей Соколовский
Не помню, ни сколько я просидел на кладбище, ни дорогу обратно. Более менее пришел в себя уже под окнами знакомой пятиэтажки с твердой уверенностью — нам просто необходимо спокойно поговорить. И желательно без присутствия этого желторотого щегла с его наглой ухмылочкой. Кем бы он ни был, и кем бы себя ни возомнил, в наши с Зоей отношения Степа не лепится ни с какой стороны.
Будь он ей хоть трижды брат! Хоть самый, что ни на есть родной.
Хотя, стоит отметить, что после посещения кладбища, расшатанные мои нервы, в целом, слегка поутихли. И все надуманное ранее об отношениях этих двоих видится полнейшим бредом. Вновь вернулись вполне добрые, такие себе «отеческие» чувства к Свиридову, усиленные тем, что пацан явно дорог моей Данилиной. Остается, конечно, вопрос о том, где мать Степана, и почему парень ночует у Зои, а не у себя дома, но в целом — это лишь детали. Главное, что я вынес из сегодняшнего утра — этих двоих сближает что угодно, но не романтическая связь.
Поэтому и желание забрать мальца в свою школу, и дать дорогу будущее, научив всему, что сам умею, и продвинуть по своим каналам, дабы он не столкнулся со всей той грязью, в которой довелось искупаться мне, вернулось даже не с прежней, а с удвоенной силой.
Но еще больше захотелось забрать Зою. Из ее убогой квартирки в разваливающемся доме, годном разве что на снос, из дешевых магазинов, где она покупает уродские, но добротные ботинки и старомодные пальто, из этого города, что оказался к ней столь неласков. А затем методично исполнить каждое ее желание, ведь…
Ведь я люблю ее…
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Размеренно бьется сердце.
Люб-лю. Люб-лю. Люб-лю. Разносится пульсацией по венам, проникая в каждую клетку, словно вирус, не вызывая при этом никакого дискомфорта, отторжения, раздражения.
Я просто ее люблю.
И перед глазами Зоин взъерошенный образ с босыми ногами, перепуганные и не верящие глаза-блюдца на пол-лица, тонкие нервные пальцы, стискивающие поясок махрового халатика. Нежная, хрупкая, ранимая. Родная. Стоило всего раз взглянуть на нее, чтобы безвозвратно запустить процесс тотального переосмысления собственной жизни.