Чайковский

Гребінка Євген

–  Урожай на баб в это ле­то!
– за­ме­тил кто-то в тол­пе.

Бледная, дро­жа­щая сто­яла эта жен­щи­на, рас­пус­тив по пле­чам длин­ные каш­та­но­вые ко­сы, ти­хо по­ве­ла гла­за­ми над пло­щадью и ос­та­но­ви­лась на Алек­сее. Вмиг ще­ки ее вспых­ну­ли, гла­за заб­лис­та­ли, ру­ки вы­тя­ну­лись, и твер­дым го­ло­сом ска­за­ла она "Во­лею или не­во­лею я возьму у смер­ти Алек­сея-по­по­ви­ча; пус­кай на ме­ня па­дут гре­хи его, я от­ве­чу за них бо­гу. Алек­сей! Об­ни­ми ме­ня, же­ну твою".

–  Ай да Татьяна!
–

ска­зал в тол­пе мо­ло­дой ка­зак и все утих­ло.

В ка­кой-то тор­жест­вен­ной кра­со­те сто­яла пе­ред Алексе­ем Татьяна, соз­нав в ду­ше всю це­ну сво­ей зас­лу­ги пе­ред лю­би­мым че­ло­ве­ком, ее гла­за блес­те­ли, ще­ки горел­и, пол­ная, круг­лая грудь вы­со­ко по­ды­ма­лась.

Алексей мол­чал, тол­па при­та­ила ды­ха­ние.

–  Хочешь ли ты, вмес­то пла­хи, об­ру­читься со мною?
– спро­си­ла Татьяна; но уже го­лос ее дро­жал, преж­няя блед­ность быст­ро сго­ня­ла с ли­ца ру­мя­нец.

Алексей пог­ля­дел на Татьяну, по­дал Ма­ри­не ру­ку - и твер­до взо­шел на под­мост­ки. Ни­ки­та плю­нул и мах­нул обе­ими ру­ка­ми; Татьяна, ша­та­ясь, упа­ла на зем­лю.

–  Молодец! От­ка­зал­ся!
– раз­да­ва­лось в тол­пе.
– Характер­но­, черт возьми! И по­га­ная Татьяна хо­те­ла его взять му­жем! Хо­те­ла из­вес­ти доб­рую ду­шу! Вон ее, сквер­ную ба­бу! Го­ни­те ее пал­ка­ми, ко­ли не хо­чет про­гу­ляться меж­ду не­бом и зем­лею…

И с нас­маш­ка­ми и толч­ка­ми тол­па пе­ре­да­ва­ла с рук на ру­ки Татьяну. На пло­ща­ди под­нял­ся шум и го­вор. Уж не вид­но ста­ло Татьяны, а тол­па все еще вол­но­ва­лась и толь­ко за­молк­ла, ког­да ко­ше­вой взмах­нул бу­ла­вою.

–  Тише!
– раз­да­лось в тол­пе.
– Ко­ше­вой про­сит сло­ва

–  Войсковый пи­сарь Алек­сей-по­по­вич на­ру­шил за­ко­ны на­ше­го то­ва­рист­ва, - ска­зал ко­ше­вой, - это ве­до­мо?

–  Ведомо,ведомо!

–  Старшины вой­ско­вые и ра­да при­су­ди­ла его, Алек­сея, с его ис­ку­си­те­лем, Ма­ри­ною, ли­шить жи­во­та, хоть Алек­сей и вер­но слу­жил вой­ску и ни в ка­кие ху­до­жест­ва не мешал­ся - да за­кон ве­лит.

Народ мол­чал.

–  Что же вы, па­ны то­ва­рист­во, сог­лас­ны?

–  Делать не­че­го, ко­ли за­кон ве­лит, - уг­рю­мо от­ве­ча­ли ка­заки.

–  Хорошо, хлоп­цы! Зна­ме­ни­тые лы­ца­ри вы ес­те! За­кон преж­де все­го, а там уже про­чее. За­чем же мы до сих пор без­за­кон­но пос­ту­па­ли с на­шим вой­ско­вым пи­са­рем? Да­же сам я, ка­юсь в гре­хе сво­ем, и я пос­ту­пил без­за­кон­но.

–  Не зна­ем, батьку.

–  А я так знаю. Не сле­ду­ет ли вся­ко­му че­ло­ве­ку на­ше­го то­ва­рист­ва да­вать бла­го­род­ное лы­царс­кое проз­ви­ще?

–  Следует, сле­ду­ет! Как же без это­го?.

–  Сами го­во­ри­те; а ка­кое дос­той­ное лы­царс­кое проз­ви­ще да­ли вы сво­ему соб­ра­ту Алек­сею-по­по­ви­чу?

–  Какое?.. Ка­кое?.. Из­вест­но ка­кое - по­по­вич.

–  Ведь с этим проз­ви­щем при­ехал он из гет­ман­щи­ны;

да это не проз­ви­ще: ма­ло ли у нас есть по­по­ви­чей, а все они ти­ту­лу­ют­ся по-лы­царс­ки: вот пе­ред на­ми Ла­поть, вот Чу­барый.

–  Вот и я, Мак­сим-по­по­вич из Чи­ги­ри­на, - отоз­вал­ся один ка­зак, - а зо­вут ме­ня Не­до­ед­ком, и за то спа­си­бо.

–  Тши!..

–  Не ши­кай­те, брат­цы!
– про­дол­жал ко­ше­вой.
– Не переби­вайте хо­ро­шей ре­чи вольно­го ка­за­ка; ка­зак во­лен гово­рить тол­ко­вые ре­чи. Так вот вам и Не­до­едок, вот Бре­хун, вот Бро­дя­га, а все они суть по­по­ви­чи! И как дано им но­сить доб­рые име­на, и, пос­мот­ри­те, как ве­се­ло гля­дит на них солн­це, от­то­го что они за­кон­но жи­вут на све­те.

–  Правда, прав­да.

–  Сами зна­ете, брат­цы, что прав­да; вы на­род ра­зум­ный - а про­мах­ну­лись, не да­ли име­ни храб­ро­му ка­за­ку; за то, мо­жет быть, бог ка­ра­ет его и нас вмес­те, от­ни­мая у Се­чи ха­рактерного че­ло­ве­ка.

–  А мо­жет, и так?..
– ска­зал кто-то в тол­пе.

–  Именно так, де­ло яс­ное!
– поч­ти вскрик­нул Ни­ки­та и за ним нес­колько го­ло­сов.

–  За что ж мы оби­де­ли хрис­ти­анс­кую ду­шу, - про­дол­жал ко­ше­вой, - не да­ли за­по­рожс­ко­го име­ни лыцарю-товари­щу? ­Без име­ни ов­ца - ба­ран, го­во­рят муд­ре­цы…

–  Баран, батьку, ба­ран!..

–  Как же явит­ся на тот свет доб­рый ка­зак без за­кон­но­го проз­ви­ща? Грех нам всем, ве­ли­кий грех! Го­то­ви­лись к на­бегу на Крым и за­бы­ли за­кон ис­пол­нить.

–  Виноваты, батьку! Что ж нам де­лать?

–  Дадим ему хоть те­перь доб­рое имя, сни­мем грех с ду­ши.

–  Добре, батьку! Доб­ре - дельно ска­за­но! Ка­кое же ему имя дать?

–  Вот пос­лу­шай­те, брат­цы, мо­ей ра­ды (со­ве­та). Вам из­вестно, что Алек­сей-по­по­вич сам хо­тел уме­реть за на­ше вой­ско, про­сил, чтоб его бро­си­ли в мо­ре, лишь бы спас­ти на­ши чай­ки, а с чай­ка­ми, из­вест­но, и на­ши го­ло­вы - испо­ведовал пе­ред бо­гом, мо­рем и на­ми, старшинами-товарищ­ами,­ свои гре­хи, уми­лос­ти­вил бо­га сво­ими молит­вами и тем спас на­ши чай­ки. Мно­гим из нас не сто­ять бы на пло­ща­ди, не ду­мать бы о Се­чи и о ми­хай­ли­ках без за­ступлення Алек­сея.

–  Повек не за­бу­дем это­го!
– гром­ко зак­ри­ча­ли ка­за­ки.

–  И хо­ро­шо де­ла­ете. Так не наз­вать ли Алек­сея-по­по­ви­ча, в па­мять из­бав­ле­ния ча­ек, Чай­ковс­ким? Как вы ду­ма­ете?

–  Ты нам, батьку, го­ло­ва, ты ду­ма­ешь, и мы ду­ма­ем быть ему Чай­ковс­ким!

Громкое "ура!" отоз­ва­лось на пло­ща­ди; шап­ки по­ле­те­ли квер­ху…

–  Итак, - про­дол­жал ко­ше­вой, под­ни­мая бу­ла­ву, от че­го на­род­ные кри­ки утих­ли, - от­ны­не впредь ник­то не сме­ет под смерт­ною казнью ина­че на­зы­вать быв­ше­го Алек­сея-по­по­ви­ча, как Алек­се­ем Чай­ковс­ким. Слы­ши­те, храб­рые лы­ца­ри?