Чайковский
Шрифт:
Глава десятая. Триумфальное шествие
Александр III.
Концертный зал Корнеги-холл в Нью-Йорке.
19 (31) января 1887 года стало переломным моментом в творческой судьбе Чайковского – пересилив былые комплексы, Петр Ильич встал за дирижерский пульт… И, надо признать, блестяще справился с управлением оркестром.
Слава композитора – долговечна, но не столь ярка, как слава исполнителя или дирижера. Самый оптимальный
В конце XIX века мировым центром музыки была Западная Европа, в которой спорили за первенство в этой области несколько городов, начиная с Вены и заканчивая Парижем.
15 (27) декабря 1887 года Петр Ильич отправился в свою первую заграничную гастрольную поездку. Разумеется, его одолевали сомнения – стоит ли? Не раз хотелось вернуться обратно, и вообще было очень волнующе. «В дороге и в Берлине, где я оставался два дня, мной овладела такая безумная тоска по отчизне, такой страх и отчаяние, что я колебался, не вернуться ли мне, отказавшись от всех предстоявших мне подвигов… В Берлине я провел ужасных два дня и уехал в Лейпциг…»[209].
Дрезден и Лейпциг испокон веков соперничают за звание культурной столицы германских земель. Но если говорить о музыке, то в этой области безусловно лидирует Лейпциг, и это лидерство неофициально закреплено в слогане (или, если хотите, лозунге) «Лейпциг – город музыки», родившемся около ста лет назад. Дебютировать в Лейпциге, начинать с него свое гастрольное турне – это серьезный шаг. Нет, скорее не шаг, а вызов. 24 декабря 1887 года (6 января 1888 года) Петр Ильич дирижировал исполнением Первой сюиты. «Первая репетиция концерта… в коем я должен был дирижировать своей сюитой, прошла удачно. Оркестр… оказался первоклассным; артисты отнеслись ко мне очень сочувственно… Следующая репетиция была публичная, с платой. Тут мой успех был очень велик. Что касается самого концерта, то меня предупреждали, что лейпцигская публика очень суха и холодна, и в качестве русского я ожидал самых серьезных неприятностей. Меня встретили с ледяной холодностью, но после первой же части рукоплескания были очень горячие, и так было до самого конца. Это был настоящий большой успех, хотя нечего и сравнивать его с теми восторженными овациями, которые бывают у нас в России. Только в следующие дни я из газет узнал, что успех был большой и действительный… На другой день было… большое торжество в мою честь. Играли мой квартет, мое трио[210] и мелкие пьесы. Тут уж делали овации на русский лад и поднесли венок с необычайно лестной надписью на ленте»[211].
Лейпциг, Берлин, Гамбург, Прага… Если в Германии был просто успех, то в Праге – триумф, «громадный успех», как выразился сам Петр Ильич. Чайковского принимали здесь так, будто он представлял не русскую музыку, а вообще всю Россию в целом. «Положение мое было несколько неловкое, – признавался Петр Ильич, – ибо почести, оказанные мне, относились вовсе не ко мне, а к России. Я и не подозревал, до какой степени чехи преданы России и как они глубоко ненавидят немцев»[212]. Чехов особенно тронуло то, что на банкете, устроенном после первого концерта, Чайковский прочел речь на чешском языке.
Кстати говоря, в Берлине, на одном из торжественных обедов, Петр Ильич встретился с Дезире Арто. «Я был невыразимо рад ее видеть, – писал он Модесту Ильичу. – Мы немедленно подружились, не касаясь ни единым словом прошлого. Муж ее Падилла душил меня в своих объятиях… Старушка столь же очаровательна, сколько и 20 лет тому назад»[213].
Слова «не касаясь ни единым словом прошлого» одни биографы истолковывают как подтверждение искренности чувств, которые когда-то питали друг к другу Чайковский и Арто, а другие склонны видеть здесь нежелание вспоминать «проходной эпизод», нечто маловажное, никогда не имевшее большого значения.
«Я вынес из Праги неизгладимые воспоминания и, несмотря на чудовищное утомление, уехал со слезами на г лазах и с полным убеждением, что чехи необычайно симпатичный народ, притом глубоко преданный нам»[214].
Из Праги Петр Ильич отправился в Париж, где 21 февраля (4 марта) и 28 февраля (11 марта) дирижировал оркестром Эдуара Колонна[215]. На одном из этих концертов побывал французский писатель Ромен Роллан, описавший
Парижская публика принимала Чайковского сдержаннее, чем пражская, но тоже с восторгом. Чествовали Петра Ильича очень искренне, и на недостаток славы он, по собственному признанию, пожаловаться не мог. Правда, в бочке меда нашлась и ложка дегтя. «В денежном отношении очень плохо, – жаловался Петр Ильич в письме к брату Модесту. – Смешно сказать, что Colonne [Колонн], спекулируя на симпатии французов ко всему русскому, делает огромные сборы, а я не получаю ни копейки… Говорят, что мне бы следовало дать свой концерт, но я не решаюсь»[216].
Из Лондона, который шел следом за Парижем, Петр Ильич писал брату, что в Париж ему «носу нельзя теперь показать», чтобы не отдать себя на растерзание «разным господам, требующим, чтобы я концерты для них устраивал». В словах «Очень было трудно отделаться от Парижа. Если бы я еще день там остался, то сошел бы с ума, до того меня замучили»[217] звучит затаенная гордость – знай наших!
В Лондоне был дан один концерт. Больше всего публике понравилась серенада для струнного оркестра, после которой Чайковского вызывали аплодисментами трижды. «Вариации из Третьей сюиты понравились меньше, но все-таки аплодировали очень дружно… – писал Петр Ильич баронессе фон Мекк. – Успех, коим я везде пользовался, очень приятен. Но что ужасно, невыносимо – это знакомства, приглашения на обеды и вечера, необходимость то делать, то принимать визиты, обязанность постоянно говорить или слушать других и полная невозможность уединиться, отдыхать, читать, вообще что бы то ни было делать, кроме несносного служения общественности»[218].
За время своей гастрольной поездки Петр Ильич познакомился со многими европейскими композиторами, начиная с Брамса и заканчивая Берлиозом, но наиболее сильное впечатление, переросшее в знакомство, произвела встреча с норвежским композитором Эдвардом Григом, которому Чайковский посвятил свою увертюру «К Гамлету». «В комнату вошел очень маленького роста человек, средних лет, весьма тщедушной комплекции, с плечами очень неравномерной высоты, с высоко взбитыми кудрями на голове и очень редкой, почти юношеской бородкой и усами. Черты лица этого человека, наружность которого сразу привлекла мою симпатию, не имеют ничего особенно выдающегося, ибо их нельзя назвать ни красивыми, ни неправильными; зато у него необыкновенно привлекательные средней величины голубые глаза, неотразимо чарующего свойства, напоминающие взгляд невинного прелестного ребенка. Я был до глубины души обрадован, когда по взаимном представлении нас одного другому раскрылось, что носитель этой безотчетно для меня симпатичной внешности оказался музыкант, глубоко прочувствованные звуки которого давно уже покорили мое сердце. То был Эдвард Григ…»[219] «Как я горжусь, что заслужил Вашу дружбу!» – писал Григу Чайковский. «Мы должны повидаться, – отвечал Григ, – где бы то ни было: в России, в Норвегии или еще где-нибудь! Родственные души ведь не растут на деревьях!» К сожалению, встретиться им больше не удалось – Петр Ильич приглашал своего друга в Москву, но Григ так и не собрался приехать, а в ноябре 1893 года Чайковского не стало.
Еще одним ярким событием стало знакомство с певицей Полиной Виардо, возлюбленной Ивана Тургенева. Точнее, это было впечатление не столько от самой Виардо, сколько от хранившейся у нее оригинальной партитуры «Дон Жуана» Моцарта. «Я провел два часа у Виардо в перелистывании подлинной партитуры Моцарта (“Дон-Жуан”), которую еще лет тридцать тому назад муж Виардо случайно и очень дешево приобрел, – писал Петр Ильич баронессе фон Мекк. – Не могу выразить чувства, которое охватило меня при просмотре этой музыкальной святыни! Точно будто я пожал руку самого Моцарта и беседовал с ним»[220].