Чайковский в Петербурге

Конисская Лидия Михайловна

Гардероб, декорации, машины и реквизит «Спящей красавицы» обошлись около 42 ООО рублей, т. е. несколько более четвертой части всего годового бюджета монтировочной (т. е. обстановочной) части петербургских театров.

Генеральная репетиция проходила в присутствии царя. Весь театр был полон придворными и аристократами. Трудно было ждать от такой публики особых восторгов.

Все с трепетом ждали мнения царя. Оно было достаточно благосклонно.

«Его величество» сказало: «Очень мило».

«Очень мило!!!!!» — записал в своем дневнике Чайковский, и эти

пять восклицательных знаков, которые он поставил, несомненно отражают возмущение, овладевшее композитором в эту минуту. Даже в своем дневнике, даже с самим собой Чайковский, не только уважаемый, но, можно сказать, боготворимый всеми знавшими его, не мог быть откровенным, не мог излить все накопившееся на душе — обиду, возмущение. Блестящий, какого не было еще на этой сцене спектакль, вдохновенная музыка и… чуть слышные хлопки затянутых в перчатки рук и это «очень мило»!

Артист балета Гердт в роли принца Дезире.

Несколько успокоившись, он приписал: «Его величество третировало меня очень свысока. Господь с ним».

Настроение публики на премьере, которая состоялась 3 января 1890 года, было совсем другим. Овации были грандиозны. И автора, и исполнителей вызывали без конца. Много раз выходила на вызовы исполнительница роли Авроры прима–балерина Карлотта Брианца, каждый раз она вела за руку смущенного Петра Ильича. А публика неистовствовала: возбужденные лица, охрипшие голоса, уставшие от аплодисментов руки.

И все же в петербургских газетах появились очень неожиданные рецензии. Ни большинство газетных репортеров, ни аристократическая публика не смогли оценить этот такой необычный, в полном смысле слова новаторский спектакль. Привычные к бесконечным пантомимам старых балетов, к музыке пустой и несложной, они не поняли симфонической музыки, которая не просто сопровождала спектакль, а скорее диктовала балетмейстеру и танцорам образ действия, не поняли великолепных музыкальных характеристик… Надо было не только смотреть на сцену, но и слушать музыку, это было непривычно.

В некоторых газетах писали, что сюжет оказался «малопоэтичным, банальным», «недостойным балетной сцены Петербурга», постановка — «музеем бутафорских вещей», «бесцельным бросанием денег», музыка — «скучной», «массивной», «непонятной».

Хочется привести несколько отрывков из рецензии, помещенной в «Петербургской газете» за 1890 год. Автор ее, не нашедший нужным поставить свое имя, излагает первое впечатление чрезвычайно легковесно. Вот «перлы» его творчества:

«Новый балет!., событие в музыкальном муравейнике!.. Как и всегда, масса довольных и масса недовольных! С одной стороны — прелесть, восторг. А с другой — неудовлетворенность и ехидное шипенье с искривленной улыбкой на устах: „Н–да!.. Костюмы действительно хороши… Но что же тут мудреного? Ведь денег не жалели, а с деньгами можно сделать какую угодно обстановку!"».

Далее автор, разбирая

написанное на афише, сетует на смешение «французского с нижегородским». Потом насмешливо излагает содержание балета, танца пролога и заканчивает: «Впрочем, это сказка! И, по прологу, сказка скучная».

«Сельский вальс… Грациозно, живописно и скомпоновано с большим вкусом». «Понравился публике, за что г. Петипа и был вызван». «Большой танец с балериной Брианца и фрейлинами. Принцесса — Брианца забивает «стальным носком» фрейлин, которые тем не менее… не унывают и мило танцуют, несмотря на их траурные тюники. Тут танцы трудно исполняются под музыку, лишенную ритма. А ведь и на балу танцевать без такту невозможно. Этот танец со стороны музыки можно назвать бестактным».

Довольный своим каламбуром, автор продолжает в таком же роде:

«…Это нагромождение прелестных картин с чудными декорациями, роскошными костюмами — калейдоскоп, ослепляющий зрителей. Это именно сказка… для детей и для старичков, пришедших в состояние детства… а балета, как мы его понимаем, нет! Это полный упадок хореографического искусства!»

Наконец — о музыке: «Что же касается музыки г. Чайковского, то она блестит оркестровкой, всегда изящной и прозрачной, но… но… для балета она все-таки неподходяща. В зрительном зале ее называли то симфонией, то меланхолией».

Впрочем, не все рецензии так убийственны. М. Иванов — музыкант и даже немного композитор — в рецен–Айи, Помещенной в «Новом времени», отмечает, что Музыка «Спящей красавицы» «составляет теперь самое крупное явление в музыкально–театральной области», и дает очень высокую оценку ряду номеров балета.

Ларош называл «Спящую красавицу» «перлом творчества Чайковского» и считал, что она «представляет высшую точку, до которой покамест дошла глинкинская школа, ту точку, на которой школа уже начинает освобождаться от Глинки и открывать новые горизонты».

Так же доволен был премьерой, состоявшейся 3 января, и В. П. Погожев:

«Успех был огромный. Поэтическая музыка движущейся панорамы, чудный вальс и множество других интересных номеров партитуры, без преувеличения можно сказать, очаровывали слух. Петипа превзошел себя в сочинении танцев и групп. Артисты также отличились, и как сама Спящая красавица — Аврора — госпожа Карлотта Брианца, так и прочие персонажи вызывали восторг. Помню, особенно была мила маленькой кошечкой танцовщица Андерсон…»

«Кошечка» и по словам Чайковского была прелестна. Вечером после спектакля Петр Ильич сказал своим домашним:

«Нет, кошечка-то какова! Лучше придумать трудно!»

Мария Андерсон была молодая талантливая балерина с трагической судьбой (впоследствии от спиртовой машинки для завивки волос в артистической уборной на ней вспыхнула тюника, и она получила такие ожоги, что ей пришлось оставить сцену).

Она была первой исполнительницей Кошечки в «Спящей красавице» и Куколки в «Щелкунчике». Как многие артисты, она обожала Чайковского и так писала о нем: «К Петру Ильичу было какое-то особое чувство — чувство благоговения.