Чайка

Бирюков Николай Зотович

Хрустнув пальцами, он заторопился к танку.

Танк помчался быстро, грохоча и лязгая.

«Да, только так: первый поезд пройдет по мосту на глазах у Гиммлера, и вагоны будут нагружены… Да, да, теплыми вещами и продуктами! И то и другое отберу у крестьян! Как? Пустое. Начну с этого залесского старосты».

Настроение поднималось с каждым мгновением, и мысли стали складываться, как стихи.

Поднимаясь по лестнице, Ридлер весело повторял про себя:

Узнает меня Берлин, Узнает,

чорт побери! И признает право мое на власть, Признает, чорт побери!

Сидевшие в канцелярии офицеры при его появлении оборвали какой-то крупный разговор, и на всех лицах явно отразилось замешательство.

Ридлер вопросительно посмотрел на секретаря.

— Ваше приказание, господин шеф, выяснить, что было сброшено третьего дня советским самолетом, выполнено. Фельдфебель Гутнер нашел в лесу брошюру с докладом Сталина. Она у вас на столе, господин шеф.

По тому, как секретарь упорно избегал встречи с его взглядом, Ридлер заподозрил, что тот что-то не договорил.

— И это… все? А у вас такой вид, точно вы собираетесь угостить меня траурной речью.

— Да, то есть нет, но… Со строительства сбежали девяносто три человека.

— Что-о?

— Все из Уваровки.

Ридлер подскочил к нему, тяжело задышал.

— Семьи арестованы?

Секретарь побледнел сильнее и отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Нет семей, господин шеф. Вся Уваровка пустая. Вероятно, я думаю, в лес сбежали.

— Та-ак.

Ридлер гулко прикрыл за собой дверь кабинета, но тут же распахнул ее:

— Полковника Корфа!

Когда полковник вошел в кабинет, Ридлер сидел за столом и, стиснув ладонями виски, читал брошюру. Корф присел на диван. Он догадывался, что Ридлер вызвал его по поводу происшествия в Уваровке, и, зная, что тот отнесется к этому далеко не безразлично, постарался придать лицу выражение большой взволнованности. Самого его бегство уваровцев мало беспокоило — хотя бы все русские сквозь землю провалились, он от этого только выиграл бы: меньше опасного элемента, больше покоя. Но эту мысль он совсем не намеревался высказывать. После отправки секретного рапорта, искажавшего итоги боя с партизанами, он чувствовал себя в полной зависимости от гестаповца и старался не обострять с ним отношений. Только по этому соображению, думая доставить Ридлеру приятное, он отдал приказ об аресте начальника уваровского гарнизона и сейчас ждал удобного момента, чтобы сообщить об этом.

— По-нят-но… — Поднявшись, Ридлер швырнул брошюру на пол, намеренно наступил на нее и подошел к окну. Какой-то внутренний голос подсказывал ему, что между этой брошюрой и бегством населения из Уваровки — прямая связь.

— Знаете, господин оберет, что произошло в Уваровке?

— Да. Слышал.

— Слышали? — ледяным тоном переспросил Ридлер. — На кой чорт вы здесь находитесь, господин оберет? Объясните мне это, пожалуйста.

Корф гневно встал.

— Есть грань, господин фон Ридлер, за которой фамильярность переходит… — Он хотел сказать «в наглость», но сдержался и зажевал губами. — Не говоря уже ни о чем прочем, мой возраст… Я требую уважения к моему чину.

Ридлер злобно рассмеялся

ему в лицо.

— Заслужите сначала! Чему вы своих солдат учите? Спать? Ведь в Уваровке большой гарнизон. Как же могло все население исчезнуть неизвестно куда? Я требую объяснения, слышите? Когда бунт проходит так организованно — это верный признак, что им руководят. Бегство уваровцев — партизанское дело.

Подняв брошюру, он затряс ею перед лицом полковника.

— Видите?

Зазвонил телефон, и Ридлер снял трубку:

— Слушаю.

— Это из Больших Дрогалей, — раздался в трубке взволнованный голос. — Говорит начальник гарнизона. Мы накрыли большое подпольное собрание русских.

— Задержали?

Голос начальника гарнизона торопливо сообщил, что задержать никого не удалось. Одного солдата русские изрубили топором, другого тяжело ранили в голову тупым предметом. Двух женщин и старика солдаты пристрелили, остальные успели убежать.

— Оцепили село? — нетерпеливо спросил Ридлер.

— Так точно, господин фон Ридлер. Жду ваших распоряжений; — ответил голос в трубке.

— Хорошо. Сейчас выезжаю.

Положив трубку, Ридлер приказал Корфу немедленно послать войска в Большие Дрогали и вышел из кабинета. Офицеры, находившиеся в канцелярии, испуганно вытянулись.

— Здесь не клуб и не гостиница, господа офицеры, — проговорил он, с подчеркнутой жесткостью произнося слова. — Идите каждый на свое место, и если… если у кого-либо из вас повторится «уваровская история», тот будет иметь дело со мной.

В дверях обернулся и сказал секретарю:

— Немедленно свяжитесь со Степаном Стребулаевым! Пусть явится сюда.

— Слушаюсь, — поспешно ответил секретарь.

Капель уже не падала с крыш. Лужи на дороге покрылись коркой льда, а над крыльцом свесились сосульки. Они казались отлитыми из зеленоватого стекла. В лицо Ридлера пахнуло резким морозным ветром. «Да, чертовски быстро меняется здесь все!»

От чувства, с которым он наблюдал войска, двигавшиеся на Москву, ничего не осталось: в грудь проник холодок, порождая какое-то странное состояние неуверенности, словно реальность всего окружающего бралась под сомнение.

Ридлер поморщился.

«Советский патриотизм…», «Крепость советского тыла…», «Единство советского народа с большевистской партией…» Когда ехал в Россию, он смеялся над этими и другими, как он их называл, химерическими понятиями. Тогда многое казалось простым и ясным. Думалось, что страх — великий регулятор, перед которым все живое падает ниц, стираются разные понятия и, как излишний хлам, отбрасываются идеологии. Но советская действительность вносит теперь в это «простое и ясное» свои коррективы, делая все сложным и непонятным. Страх? Разве мало страху было им нагнано на этих русских? Казалось, в них не оставалось ни искры воли, ни капли сопротивления — послушный тягловый скот… Девяносто три человека! И в такой решающий момент!.. Но главное не в этом. Очевидно, бегство уваровцев — только начало: подпольное собрание в Больших Дрогалях — прямое тому подтверждение. А это означает, что никакого раболепия здесь не было, — показное смирение, выжидание… Но если так — выходит, что все свои расчеты он строил на зыбком песке.