Чайка

Бирюков Николай Зотович

— Они больше не будут лошадьми. Мы их по-другому используем! — весело добавил Курц и выразительно щелкнул пальцами.

Маруся все пила.

А весть о том, что русские девушки добровольно вызвались петь и плясать, чтобы заработать отдых, быстро облетела стройку. С разных концов площадки и с реки бежали солдаты.

Подошли танкисты и пулеметчики.

От немецких мундиров у Маруси в глазах было зелено. Казалось, зеленый вал огородил ее и костер.

Однако зорким взглядом своим она видела, что к двум пулеметам, направленным на лес, обнявшись, подходили

две подруги. Неподалеку от пулемета, обращенного на дорогу, встала Волкова и смотрела на реку. Можно было начинать, но мешало одно непредусмотренное препятствие — шум стройки, и особенно грохот бетономешалок. Маруся с тоской посмотрела вокруг.

Мауэр, которому наскучило наблюдать, как она пьет, вышиб из рук фельдфебеля ведро; и оно покатилось с пригорка, разбрызгивая воду.

— Ну?

Выжидать дальше было рискованно. Сложив на груди руки, Маруся откинула назад голову и запела:

Цыганочка… ока-ока…

Грохотали бетономешалки, стучали топоры, визжали пилы.:

Цыганочка черноока, —

пропела Маруся и замолчала. Разве могут услышать в лесу, когда в этом грохоте она сама едва-едва слышит свой голос?

Лицо ее стало мертвенно бледным. Расширенные зрачки влажно поблескивали. Столько перенести, так измотать себя — и все попусту!

Она взглянула на темный лес, и одна за другой на ее руку упало несколько крупных слез.

Немцы разочарованно и угрожающе зашумели.

Расстегивая кобуру, Мауэр крикнул:

— Ну!

Курц, щелкнув пальцами, притопнул ногой:

— Тиганошек… Эх!

Сдерживая рыдания, со сложенными на груди руками, Маруся прошлась вокруг костра.

Цыганочка… ока-ока…

Голос прозвучал совсем тихо и хрипло.

Цыганочка черноока… —

донеслись до нее от танков голоса подруг и поддержали ее упавшие силы.

Да, петь надо! Петь, не умолкая, и думать о том, что это делается и для Москвы и для спасения Чайки. Когда-нибудь, хотя бы на минутку, смолкнут эти проклятые машины — и тогда к лесу прорвутся их голоса, прорвутся!

Глаза ее зло сверкнули. Она подняла руку, тряхнула головой.

— Эх-х! — топнула ногой и вихрем пронеслась по кругу.

Цыганочка черноока, Цыганочка черная, погадай!

…Мауэр выбрался из толпы.

Возле пильщиков он остановился, молча взял отпиленный брусок и, счистив с середины опилки, понюхал.

— Смола, ваше благородие, — сказал Фрол Кузьмич, поглядывая на лес. «Может, ошибся Минька — померещились ему партизаны», — думал он в тревоге.

— Затшем так много? — спросил Мауэр.

— Лес такой смолянистый у нас, ваше благородие. Мы уж тут ни при чем. Это от бога положено.

—

Бог? Затшем все середина?

— А смола, она, ваше благородие, как кровь в человеке — всегда середину любит… Иной раз, правда, дырку пробивает и наружу выходит, вроде свища…

— Дирка?

Немец поднял брусок.

— Нет, ваше благородие, здесь нет дырки, это смола, — торопливо проговорил Фрол Кузьмич. Он показал на брусок, лежавший на распилке. — Вот полюбопытствуйте: пилим только — и смола. Такая уж у нас порода смолянистая.

Немец почертил по бруску ногтем, обнажился надпил.

— Смоля?

— Смола, ваше благородие.

Подняв брусок над головой, Мауэр с силой швырнул его на землю. Брусок разломился на две половины, как раз в том месте, где сочилась смола.

Мауэр прищурился:

— Смоля?

— Говорю; ваше благородие, иной раз дырку пробивает и наружу выходит, вроде свища…

Вздохнув, Фрол Кузьмич осмотрелся. Рядом ни живы ни мертвы стояли Клавдия, тетя Нюша и Минька; на дороге растянулась вереница саней; у бетономешалок горел костер, освещая зеленую толпу солдат; лес стоял спокойный, темный.

«Эх, видать, и вправду померещились Миньке партизаны!»

— Я буду сейтшас в твой голёва дирка делайт, — услышал он голос немца и увидел, как тот вынул револьвер. А на берегу происходило что-то непонятное: грохот бетономешалок смолк, и сквозь стук топоров и визг пил донеслись водные девичьи голоса, распевавшие:

Цыганочка черноока, Цыганочка черная, погадай!

Мауэр поднял револьвер, и Фрол Кузьмич зажмурился. Лес шумел глухо. От него веяло морозной смолянистой прохладой, и где-то совсем близко монотонно выговаривала кукушка: ку-ку… ку-ку… ку-ку… Щемящей тоской сдавило сердце и потянуло его вниз. Немец целился прямо в лицо.

— Прощай, Минька, — прошептал старик.

Грохнул выстрел, и Фрол Кузьмич с удивлением отметил, что не чувствует боли и не падает. Он никак не мог понять: жив или умер?

Открыв глаза, остолбенел еще больше и заморгал. Немец извивался в предсмертных судорогах. Минька сидел на нем верхом и дубасил его кулаками по голове. А из лесу, казалось, из-за каждого дерева, выбегали партизаны — мужчины и женщины. От винтовок отделялись белые дымки, грохотали взрывы.

Старик повернул голову к мосту и снова на мгновение зажмурился — громадными, гулко громыхавшими кострами полыхали оба танка. Возле одного из них мелькнула фигура девушки с гранатой в поднятой руке.

По всему берегу, как очумелые, метались зеленые фигуры; за ними бегали разъяренные строители — кто с чем: с топорами, с лопатами, с дубьем. Подпрыгивали и падали немцы от партизанских пуль, от ударов топоров и лопат.

От вереницы саней, размахивая кулаками, бежали мученики, сбросившие с себя лошадиные путы.

— Бей! — неслось оттуда.

— Бей! — слышал Фрол Кузьмич позади себя.

И справа и слева бежали мимо него люди и кричали:

— Бей фашистских тварей! Рази гадин!