Чай «Весна»
Шрифт:
Но все эти ощущения прошли, едва он оказался внутри.
Теперь Ракитский даже не мог с уверенностью сказать, что находится в комнате. Точнее, это была комната, конечно, но определенно не жилая. Назначения ее Ракитский тоже не понимал: в комнате не было ничего, кроме серого цвета. С выкрашенного серым потолка свисали массивные ткани того же оттенка, прикрепленные к нему совершенно непостижимым образом – Ракитскому показалось, что их держит сам воздух, он же пускает легкие волны, скатывающиеся до пола. Все это создавало невероятное ощущение «живых», дышащих стен. Пол,
– Джипу капец, – произнес он, выглянув в окно. Там дымились сгоревший корпус и обугленные детали автомобиля, разбросанные по двору. – Вы мне за это ответите, суки! – но тут же, едва сделал первый шаг к выходу из комнаты, как его снова позвали. Сомнений быть не могло: Ракитский слышал свое имя, и этот голос… голос, который теперь прозвучал громче, и показался очень знакомым. Настолько, что он тут же, не раздумывая, бросился туда, откуда его услышал.
– Ну конечно! Там же дверь, как на втором!
Ракитский в два прыжка оказался в дальнем углу комнаты и, схватив струящуюся ткань, резко дернул на себя. Из проема вырывались языки пламени.
Тотчас вспыхнул очаг боли на левом запястье. Корчась, Ракитский упал на серую ковровую дорожку. Ткань снова скрыла от него дверной проем, но жар был уже невыносим. Ракитский ошибся: загорелось не тело, а только часы. Большой циферблат охватило ровное и равномерное пламя. Теперь он больше напоминал газовую конфорку. На ремешке огня не наблюдалось, но он прогревался так сильно, что единственным желанием, на которое теперь оказался способен Ракитский, было срочно избавиться от часов.
Крича и матерясь, Ракитский принялся стучать часами по ковровой дорожке в надежде сбить пламя, но оно словно не поддавалось никаким законам природы и жило само по себе – без Ракитского, его руки, всей этой комнаты, воздуха. Дорожка должна была уже воспламениться, изумился Ракитский, сбросив наконец часы. Ремешок оплавился, его давление на руку ослабилось, и часы покинули своего владельца, похоже, навсегда. От злости Ракитский пнул их со всей силы, и европейский эксклюзив остался догорать в углу лесного дома, возле мерно колышащейся серой ткани. Ракитскому остался огромный ожог, вздувавшийся на глазах: как ничто другое, он убеждал, что все происходящее в этом доме – не сон.
Не дав толком прийти в себя, дом напомнил Ракитскому о неминуемом следующем акте странного представления: его снова позвали. Он с криком ворвался в огненное помещение и ахнул: пламя осталось за спиной. В самой комнате огня почти не было – только небольшие очаги на стенах, полу, потолке и единственном окне крохотного помещения, расположенного вопреки всякой логике под «кабинетом» Ракитского. Все это было неважно – важен был человек, который сидел на крохотном стуле напротив.
– Я не могу выбраться
Перед ним сидела жена.
– Как ты сюда попала? – шепнул Ракитский, почувствовав, что куда-то пропал голос. – Тебя заставили? Кто тебя привез сюда, говори!
– Ты ведь меня не бросишь? – тихо спросила жена, странно раскачиваясь на стуле, словно не слышала его вопроса. – Ты меня выведешь?
– На втором этаже пожар, – монотонно говорила жена. – Ты, наверное, знаешь.
– Вставай! – Ракитский потянул ее за руку. – На первом, как видишь, тоже. Что здесь вообще происходит? Что ты об этом знаешь?
– Так ты меня выведешь? Или оставишь? Зачем ты сюда вообще приехал?
Он с ужасом понял, что жена давно уже должна была сгореть в этом странном доме, и так бы оно и случилось, не появись он здесь вовремя. А если бы прошел мимо, не послушав того мужика! Что бы случилось, пройди он мимо?
– Дорога здесь не большая, – начал Ракитский. – Мы пройдем через стену огня, но ты не бойся: на нас не перекинется, – говоря это, он сам не до конца себе верил, но … очень, очень хотел. – Здесь вообще огонь какой-то странный… А потом…
– Ракитский, – жена назвала его по фамилии, что обыкновенно ничего хорошего не предвещало, – это ты какой-то странный. Мы сейчас сгорим.
– Идем, – решительно произнес он.
– И еще, – сказала жена тихо. – Не оборачивайся.
– Что? – не понял Ракитский.
– Пока ведешь меня, не оборачивайся, понял?
В дальнем углу комнаты раздался грохот, и Ракитский с ужасом увидел, как отвалился кусок потолка: он не ожидал, что все зайдет так далеко. В образовавшийся провал рухнула тумбочка, на ходу вытряхивая из ящиков всякий хлам. С тумбочки свалилась рамка с фотографией детей, Он вдруг остановился, вспомнив что-то важное.
– Они здесь?
– Нет, – ответила жена и зачем-то добавила: – Тебе лучше знать, почему.
Снова раздался шум, и Ракитский увидел, как по потолку поползла широкая трещина. Времени на раздумья больше не было. Он бросился в огонь, увлекая за собой жену, и через мгновение оказался в серой комнате. С удивлением и страхом обнаружил, что здесь стало куда больше огня. Сделал движение, чтобы обернуться к жене – преодолевая огненную стену, он отпустил ее руку, – но услышал строгий голос:
– Я же сказала!
Комната горела причудливым образом: огонь охватил ее всю, оставив небольшую дорожку, совершенно не тронутую пламенем. Дорожка не была прямой – извиваясь, она поворачивала вглубь огня, словно лабиринт, но у Ракитского не было выбора. Покнинуть комнату можно было только так – остальные пути, в том числе и к окну, были отрезаны. Ракитский же надеялся только на чудо – что дорожка не оборвется посреди огня, не разойдется на две или три, а приведет именно к двери. Что пламя не замкнется за ними – а еще того хуже, между ним и женой. Но почему-то появилась уверенность, что если бы дом хотел убить его, то сделал бы это уже давно. Ракитский протянул назад руку, пошарил в пустоте, надеясь снова поймать ладонь жены, но лишь услышал нервный возглас: