Часы
Шрифт:
В открытые окна ребята глядят. Петьку разглядывают.
Слышит Петька:
– Ребята, фрея ведут!
"Что, - думает Петька, - за фрей еще? Какой я фрей?"
По лесенке поднялись в контору. В конторе какой-то маленький и чернявенький хлопчик сидел на полу и кисточкой рисовал на громадной бумажине красную пятиугольную звезду.
– Здрасти, - сказал кучерявый.
– Здрасти, - ответил чернявенький хлопчик, очень важно и басом.
– Вам заведующий требуется?
– Заведующий, - сказал кучерявый.
–
– кричит чернявенький, а сам Петьку разглядывает с ног до головы и насмешливо улыбается.
Выходит из соседней комнаты Федор Иванович, заведующий. Человек плешивенький, очкастый и седоват слегка.
– Так, - говорит.
– Здравствуйте. Новенького привели?
– Новенького, - отвечает кучерявый.
– Здравствуйте. Примите, пожалуйста, под расписку.
– Расписку? Так... получите... Так... Можете идти.
Взял кучерявый расписку, поглядел.
– Прощайте, - говорит.
– Прощай, шпана.
Ушел кучерявый.
Федор Иванович за стол уселся. Петьку оглядел.
– Звать тебя Петром?
– спрашивает.
– Петром, - отвечает Петька. И фамилию назвал.
– Так, - говорит Федор Иванович и спрашивает: - Вор?
Покраснел Петька. Сам не знает, почему. Чудной какой-то этот Федор Иванович.
– Вор, - отвечает.
– Так...
– говорит Федор Иванович.
– Это ничего. Это бывает. Поживешь человеком будешь. А сейчас тебя первым делом в должный вид привести надо. Так... Миронов, отведи новичка к Рудольфу Карлычу.
Вскочил чернявенький хлопчик, кисточку бросил, руки вытер.
– Идем, - говорит, - пацан.
Идут они по разным коридорам. Темновато. Лампочки угольные тлеют. Двери белые по сторонам.
– Это, - говорит чернявенький, - классы у нас тут помещаются. Уроки происходят.
– А куда ты меня ведешь?
– спрашивает Петька.
– К санитару Рудольфу Карлычу. Мыть он тебя будет.
– Мыть?
– Ну да. В ванне.
Постучал чернявенький в какую-то дверь.
– Рудольф Карлыч! Примите новенького!
Вышел толстенный дядя в белом халате. Уши у дяди громадные, голос жирный. Немец, должно быть. Санитар.
– Нофеньки?
– спрашивает.
– Это ошень мило, - говорит.
– Идем в ванную, пока вода горячий.
Потащил Петьку в эту самую ванную. Притащил.
– Растефайся, - говорит.
– Что?
– Растефайся. Мыться будешь. С мыло и щетка.
Стал Петька с себя барахло сдирать. Полегоньку сдирает.
"Как бы, - думает, - часики не выскользнули".
А санитар, между прочим, говорит:
– Ты это все оставляй. Да. Мы твою кустюм в печка сожгем.
Испугался Петя. За штанишки ухватился.
– Как то есть?
– спрашивает.
– Как то есть в печка?
– Да ты не пойся. Мы тебе другая костюм выдадим. Чистый. Чистый брючка, чистый блюзка и даже
Что делать Петьке?! Сидит Петька совершенно нагишом, сжимает в руках грязное свое барахлишко и дрожит. Не от холода, конечно. Тепло в ванной, жарко. От страха дрожит.
"Ну что, - думает, - мне делать? Погибать?"
А погибать Петьке прямо не хочется.
На Петькино счастье, немец вышел куда-то. Не долго думая, развязал Петька узелок и сунул свои золотые часики в рот. С усилием впихнул. Чуть рот не разорвал своими золотыми часиками. Щеки вспухли. Язык куда-то в постороннее место вдавился. Стерпел Петька, зубы сжал.
Только сжал - немец приходит. С щипцами. Подцепил щипцами Петькин "кустюм", уволок куда-то.
Вернулся, воды накачал в ванну.
– Лезь, - говорит.
Залез Петька в ванну, в теплую воду. Вода помутнела сразу: шутка ли - в бане Петька лет пять не был. В реке, правда, купался... Да разве такое тело купаньем отстираешь?
Очень хорошо Петьке в ванне. Прямо что надо, не вылезал бы, кажется, до чего хорошо.
Да только, на Петькино несчастье, немец разговорчив попался. Намыливает Петьке голову, а сам говорит. Говорит, говорит, словно речь говорит. Все спрашивает, любопытствует. И как Петьку звать по имя-отчеству, и за что попался, и где родителей потерял, и тому подобную чепуху спрашивает.
А Петька молчит. У Петьки часы во рту.
Петька головой орудует. Качает, кивает, мотает, когда надо. Мычит в крайнем случае.
Обиделся немец, что ли, но замолчал.
Стал немец воду менять. Грязную выпустил, свежей наливает. Холодной накачал, кипяток пустил.
Сел в уголок на стул, газету взял.
– Ты, - говорит, - сиди, отмачивайся... Когда горячо будет, - скажи. Я закрою.
Мотнул Петька головой: ладно, дескать.
А вода течет. Теплее и теплее становится. Прямо шпарит Петьку. Прямо обжигает тело.
А немец газетку читает, ушами шевелит.
Вода течет. И вот уж не может больше Петька терпеть. Ерзает, мучается, а сказать не может, крикнуть немцу не может.
Не выдержал Петька, забултыхался, нырнул в горячую воду и выплюнул часы на дно. Вылетел пробкой и как заорет:
– Горячо-о-о!
Вскочил немец, бросил газету на пол, сунул ладонь в ванну и заверещал:
– Ой, глупая мальчишка! С ума ты сходиль? Лезь вон! Живее!
Схватил Петьку за плечи, вытащил вон. Рассердился. Кричит.
– Что ты, - кричит, - молчаль? В такая вода курица можно сварить. Да!..
Разбавил немец воду, снова стал Петьку мылом растирать. Спину стал мылить. А Петька рукой по дну шарит. И все не может часики нашарить. Нащупал, наконец, окунулся, пихнул скользкий кругляшок в рот. А кругляшок не лезет. Ни в какую. То ли часы распухли, то ли рот у Петьки от стирки сел... Впихнул все-таки. Чуть зубы не выломал, но впихнул.