Часы для мистера Келли
Шрифт:
— Это вы мне как врач говорите?
— Как врач. Социальный. Лечащий язвы общества. По характеру заболевания тебе надо лечиться где-нибудь в средней полосе или за Уралом, в Сибири. Это я тебе по-дружески, ей-богу. Ну, давай…
— Что это вы такую заботу обо мне проявляете? Боюсь, как бы вы мне туда бесплатную путевку не организовали. С казенным проездом в спальном вагоне с решеточками.
— Ну, это у тебя от лукавого…
— Прямо уж от лукавого! Вы человек сильный, умный. Вам может показаться, что мне там будет лучше.
— А ты меня не пугай. Я же ведь не нервный. Ты лучше подумай о спасении души, — криво улыбнулся Балашов.
— Мне о душе думать поздно. Ее теперь не спасешь. Я все больше о своем теле сейчас подумываю. Вот так!
— Ну ладно, хватит языком трясти. Давай открытку.
Крот, не сводя с Балашова глаз, залез во внутренний карман, достал обычную почтовую открытку. Взглянул на нее и с видимым сожалением протянул Хромому. Балашов, не торопясь, стал читать вслух:
— «Здравствуйте. Я снова в Москве. Может быть, заходить к вам». — Засмеялся, взглянул на обратный адрес: «Ул. Козлова, д. 31, кв. 10». — Вот чук! Улица Козлова! Слушай, Крот, по-моему, в Москве такой улицы нет даже?
— Черт ее знает! Что я вам, избач — все знать?
— Советский человек должен знать и любить родной край.
— Мой родной край Арзамас.
— Ну-у! Земляк Аркадия Гайдара?
— Вы Гайдара не трожьте.
— Это почему еще?
— Потому что, если есть на свете человек, которого я уважаю, то это Аркадий Гайдар.
— Ай да Крот! Вот это номер! Сколько времени тебя знаю, а ты каждый раз открываешься мне новой стороной своего дарования. Я ведь и не предполагал, что ты ценитель героической романтики в литературе… Да и вообще, что ты книги читаешь.
— Вам этого не понять.
— Где уж мне! Я ж ведь лаптем свою сборную соляночку хлебаю. Ты мне объясни только, почему заурядные уголовники всегда сентиментальны?
— Чего мне вам объяснять? Вы и так всех умнее. Давайте лучше о деле поговорим.
— Давай, не возражаю. Побеседуем.
— Вы с ним один будете говорить?
— А ты полагаешь, что без тебя эта экономическая конференция состояться не может?
— Я этого не знаю. Только я бы хотел быть в курсе дела.
— В дипломатических и торговых отношениях есть такое понятие — уровень встречи.
— А вам мой уровень не подходит?
— Мне вполне. Ему вряд ли. Поэтому представителем нашего концерна буду выступать я. А ты сыграешь роль закулисного советника, эксперта, секретаря и даже личной охраны твоего торгпреда.
— Это как?
— А вот как: ты займешь первоначальную свою позицию в этом благословенном шкафу. Пушка при тебе?
— Всегда.
— Очень хорошо. Я посажу его спиной к тебе, чтобы ты его все время
— Хорошо.
— Ну, спасибо за доверие.
— Если он клюнет, вы договоритесь здесь товар передавать?
— И ты еще претендуешь на участие в секретных экономических переговорах! Горе моей седой голове, боль моим старым костям!..
— Да бросьте, Виктор Михалыч. Мне ведь плохо очень, честно-то говоря…
— Ты, Крот, дурачок! Как это ты себе представляешь: он понесет отсюда чемоданы с деталями в руках? А если его участковый у подъезда остановит? Или прикажешь ему их доставить через Мострансагентство?
— Но я хочу быть при передаче…
— Чего? Товара?
— Товара. И денег.
— Ах, тебя волнуют деньги! Такова се ля ви! Судьба товара его не интересует. Его интересуют деньги. До чего же четко у нас разделены функции! Я, как мул, горблю, чтобы этот товар достать, купить, украсть, наконец, сделать, черт побери, а потом его спихнуть Гастролеру. А ты, естественно, озабочен одним — как с меня сорвать деньги!
— Если бы не я, фиг знали бы вы про Гастролера. И старичок бы сейчас в этом кресле сидел вместо вас, если бы не я.
— Вот я и оценил твой труд в третью долю. Поэтому уж не мешай мне довести дело до конца. А насчет денег — придется тебе положиться на мою порядочность.
— Придется…
— Да не трясись ты. Пойми: раз я оставляю тебя здесь, значит, я играю на равных. Так будет и дальше. Встряхнись. И верь — я тебе друг. Только я умнее тебя и старше. Ну, хватит! Время — без пяти. Он обещал быть в десять, а люди они точные. Давай полезай в шкаф…
Десять часов
Балашов положил перед собой часы. Его охватила какая-то внутренняя дрожь, и ему казалось порой, что все внутри звенит от напряжения. Он жадно затянулся табачным дымом — это здорово помогает в ожидании. Ох, какая духота нестерпимая! И нервы, нервы. Сдают? Если бы их можно было подстраивать колками, как струны на скрипке! Чтобы можно было взять их в одном ключе на любую нужную ноту… А-аа, все это колеса…
Крот сидел в шкафу совершенно неслышно. «Вот зверь, — подумал Балашов, — я себе представляю, как он там задыхается. Ничего, ничего, пусть попарится».
Звонок резанул, как теркой по коже. Все. Началось. Хромой встал, посмотрел на себя в зеркало. Волосы в порядке, узел галстука на месте, уголок платка торчит из кармана ровно на два сантиметра. Погасил в прихожей свет — пусть сначала, после улицы, ничего не будет видно. Интересно, как его фамилия? Щелкнул замком:
— Заходите, господин Макс…
На пороге стоял высокий худой человек в сером твидовом пиджаке. Жесткий воротничок полосатой сорочки резал жилы на красной морщинистой шее. Большой хрящеватый кадык прыгнул — вниз, вверх.