Часы без стрелок

Маккалерс Карсон

— Это не из библии, это Шекспир.

— Все равно, я не твое дитя. Я твой внук и сын своего отца.

В душном воздухе жужжал вентилятор, солнце освещало обеденный стол, блюдо с разрезанной курицей и масло, таявшее в масленке. Джестер приложил к щеке холодный стакан, погладил его и сказал:

— Иногда я, кажется, начинаю догадываться, почему мой отец… сделал то, что он сделал.

В пышном старомодном доме с громоздкой мебелью все еще жили мертвецы. Будуар жены судьи содержался в том же виде, что и при ее жизни — на секретере лежали серебряные

безделушки, а в стенном шкафу висели платья, их вынимали только, чтобы вытряхнуть пыль. Джестер рос, окруженный фотографиями отца, а в библиотеке висел его адвокатский диплом в рамочке. Но хотя весь дом был полон напоминаниями о том, как жили покойные, об их смерти не поминалось даже мельком.

— Что ты хочешь этим сказать? — с тревогой спросил старый судья.

— Ничего. Однако что ж тут удивительного, если меня интересуют обстоятельства смерти отца?

Судья дернул колокольчик, и его звон как будто усугубил напряженную атмосферу.

— Верили, принесите бутылку вина из бузины, которую мистер Мелон подарил мне на день рождения.

— Сейчас, сэр, сегодня? — спросила она, потому что вино подавали только на рождество и в день благодарения. Она вынула из буфета бокалы и стерла с них пыль передником.

Заметив, что блюдо с жарким стоит нетронутым, она подумала, уж не попал ли в бататы или в подливку волос или муха.

— Что, разве обед невкусный?

— Нет, очень вкусный. У меня, видно, не в порядке желудок.

И правда, когда Джестер заговорил о расовом равноправии, в желудке у судьи заурчало и всякий аппетит пропал. Откупорив бутылку, он разлил неположенное в будни вино и сурово его выпил, словно на поминках. Ведь конец взаимопонимания, душевной близости тоже своего рода смерть. Судья был оскорблен и опечален. А когда обиду наносит тот, кого любишь, только любимый и может тебя утешить.

Он медленно положил руку ладонью кверху на стол, с той стороны, где сидел внук, и почти сразу Джестер прикрыл своей ладонью руку деда. Но судью это не успокоило — его оскорбили словом, и он ждал утешения словом. Он с отчаянием сжал руку Джестера.

— Ты больше не любишь старого дедушку?

Джестер отнял руку и выпил несколько глотков вина.

— Конечно, люблю, дедушка, только…

Судья долго ждал, но Джестер так и не кончил фразы; обида повисла в накаленном воздухе. Рука судьи осталась лежать на столе, и пальцы подрагивали.

— Сынок, а ты подумал о том, что я теперь уже не очень богатый человек? Я и сам потерял много денег, да и наши предки постепенно разорялись. Меня тревожат твое образование и твое будущее.

— Не беспокойся. Все обойдется.

— Ты знаешь старинную поговорку, что самое дорогое в жизни достается даром? Это и правда и ложь, как бывает со всякими обобщениями. Но в одном это правда: в нашей стране можно получить самое лучшее образование совершенно бесплатно. В Уэст-Пойнте ничего не надо платить, и я могу тебя туда устроить.

— Но я не хочу быть военным.

— А кем ты хочешь быть?

Джестер смутился, вопрос его

озадачил.

— Сам еще толком не знаю. Я люблю музыку и люблю летать.

— Что ж, поступай в Уэст-Пойнт и запишись в авиацию. Все, что можно содрать с федерального правительства, надо у него получить. Видит бог, это федеральное правительство дорого стоило Югу.

— Мне еще целый год не надо решать, что я буду делать, когда кончу среднюю школу.

— Я просто хочу тебе объяснить, что мои материальные дела не так хороши, как раньше. Но если у меня выйдет то, что я задумал, ты будешь богатым человеком.

Судья не раз намекал на какие-то будущие блага. Джестер раньше не обращал на его намеки внимания, но сейчас он спросил:

— А что ты задумал, дедушка?

— Сынок, не знаю, достаточно ли ты взрослый, чтобы понять мой замысел. — Судья откашлялся. — Ты еще молод, а мечты мои грандиозны.

— А что же это такое?

— Я задумал исправить причиненное нам зло и возродить Юг.

— Каким образом?

— Это государственный план, а не какая-нибудь дешевая политическая интрига. Я придумал, как уничтожить величайшую историческую несправедливость.

Подали мороженое. Джестер принялся есть, а у судьи мороженое таяло на блюдце.

— Я, дед, все-таки не пойму, к чему ты клонишь.

— Подумай, сынок. Если идет война между цивилизованными странами, что происходит с валютой тех, кто этой войны не выиграл? Вспомни и первую и вторую мировые войны. Что было с немецкой маркой после заключения мира? Разве Германия сожгла свои деньги? А японская иена? Японцы же не стали устраивать костры из своих банкнотов после разгрома? Правда ведь, сынок?

— Правда, — согласился Джестер, недоумевая, почему старик говорит об этом с таким пылом.

— Что происходит в цивилизованных странах после того, как замолчат пушки и на полях сражения воцарится мир? Победитель дает побежденному передышку и возможность восстановить свои потери в угоду общим экономическим интересам. Валюта побежденной страны всегда бывает порядком обесценена, но все же частично покрыта золотом. Погляди, что происходит в Германии или в Японии. Федеральное правительство обеспечило валюту противника и помогло побежденным странам восстановить свое хозяйство. Деньги побежденных стран с незапамятных времен оставались в обращении. А лира в Италии — разве федеральное правительство изъяло итальянские лиры? И лиры, и иена, и марка — все они были восстановлены!

Судья пригнулся к столу, и его галстук окунулся в блюдце с талым мороженым, но он этого не заметил.

— А что произошло после войны Севера с Югом? Федеральное правительство Соединенных Штатов не только освободило рабов, которые были sine gua non^[2] нашего хлопководческого хозяйства, так что основные ресурсы страны были унесены ветром. «Унесенные ветром»^[3] — правдивый роман, другого такого нет. Помнишь, как мы плакали, когда смотрели фильм?

— Я не плакал, — сказал Джестер.