Чаша страдания
Шрифт:
Задачей группы было наладить административное управление двадцатью районами Берлина. Организовать переход от гитлеровского фашизма к сталинскому социализму было непросто, но проводить его следовало как можно быстрее.
Ульбрихт дал задание:
— Все должно выглядеть вполне демократично: районные власти могут избираться, но по существу должны находиться в наших руках.
Все проводилось под контролем советских офицеров, говоривших по-немецки. Как правило, офицеры эти бывали довольно суровы и требовали безусловного подчинения. Но как раз в группе Вольфганга был офицер другого
— Капитан Лев Копелев.
В один из первых вечеров в квартиру полуразрушенного дома, где поселили Вольфганга, пришла убирать немка — худая и бледная женщина приблизительно тридцати лет, приятной наружности. Она робко сказала по-русски, указывая на комнату:
— Я должна следить здесь за чистотой. Можно у вас убрать?
Очевидно, она считала, что перед ней русский начальник, но Вольфганг ответил ей по-немецки:
— Спасибо, у нас достаточно чисто. Садитесь, расскажите, как вы жили при Гитлере.
Ее поразило открытие, что Вольфганг и другие — тоже немцы, но с другой, с советской стороны. Они расспрашивали ее о последних неделях жизни при режиме фашистов, о ее отношении к фашистам и к самой войне. Она сказала, что относилась к ним отрицательно, что рада окончанию войны. Потом помолчала и добавила:
— Только вы должны знать, сколько ужасов мы натерпелись совсем недавно.
— Что же еще такое натворили гитлеровцы?
— Я говорю не о них… Вы себе представить не можете, что творилось по всей Германии, когда проходили русские. Они врывались в дома и квартиры, подряд хватали женщин и насиловали их. Они не щадили ни старух, ни юных девушек. Иногда одну женщину насиловали по нескольку человек. А на другой день приходили другие и делали то же самое.
— Вы это сами видели?
— Видела? — она заплакала. — Я сама много раз это испытала.
Вольфганг представил себе эту картину, и у него по коже пробежали мурашки. Потом, работая в своем районе, он каждый день много раз слышал рассказы о насилии русских солдат над немками. Он долго не решался, но в конце концов заговорил об этом с капитаном Копелевым, когда они были одни в их общем кабинете:
— Мне трудно об этом говорить вам, советскому офицеру, но чуть ли не все немецкие женщины жалуются, что их насилуют русские солдаты.
Копелев помрачнел:
— Да, я знаю об этом. Меня это возмущает. Мы армия-освободительница, и у нас должна быть высокая мораль. Я написал об этом докладную записку начальнику Политуправления генералу Галаджиеву и послал статью в московскую газету «Красная звезда». Там я в резких тонах описываю это зверское отношение к женщинам и настаиваю, чтобы виновных солдат строго наказывали.
Вольфганг поразился горячности, с которой Копелев говорил об этом. Он спросил его:
— Вы казак?
Копелев улыбнулся:
— Нет, это у меня только усы казацкие. Я еврей
— Как получилось, что вы так безукоризненно говорите по-немецки?
— В детстве мы жили неподалеку от поселения немцев Поволжья. Я любил приходить к ним и так выучился языку. Потом я учился в Институте иностранных языков на немецком отделении.
— Вы учились в этом институте?! Я тоже там учился.
— Да, только окончил я его, когда вы еще не поступили.
Они впервые разговорились. Вольфганг рассказал о своей жизни, Копелев — о своей. Он выбился из бедности своим трудом, стал журналистом, но началась война, и он ушел в народное ополчение добровольцем. Потом его сделали офицером, политработником.
— Это сложная работа, — говорил он. — Я вижу много неверного, много ошибок в пропаганде идей сталинизма, но нельзя не только возражать, а даже наоборот — надо их внедрять в солдатские головы.
— Какие же ошибки вы видите?
— Да вот хотя бы непомерное возвеличивание личности Сталина.
Вольфганг поразился:
— Но он же действительно великий человек.
Умный Копелев понимал, что хороший и добрый парень Вольфганг был обработан машиной сталинской партийной пропаганды, и потому осторожно сказал:
— Великий или нет — это может показать только история. Пока руководитель живет и действует, он не должен возвеличивать сам себя. Я не дурак и понимаю, что не могу плыть против общего течения. Но когда я даже осторожно возражаю против чего-либо, меня резко критикуют. Один раз отобрали орден, в другой раз понизили в воинском звании. Я на подозрении у наших властей. Думаю, что меня опять накажут за то, что теперь я выступаю против насилия над немками.
— Но это очень справедливо. За это не накажут, — уверил его Вольфганг.
— Посмотрим.
Через несколько дней Копелев мрачно заметил:
— Надо мной сгущаются грозовые тучи. Меня вызывал начальник Политуправления, топал ногами и ругался матом за то, что я послал статью об изнасилованиях в газету. Он сказал, что, когда товарищу Сталину рассказали об этих изнасилованиях, он улыбнулся и ответил: «Что ж тут плохого, если солдат немного побалуется с женщиной?» Понимаете, Сталин оправдывает это зверство! Что ж, он и сам совершил много зверств.
Вольфганг поразился смелости высказывания:
— Я с вами не согласен, я не могу даже представить, что товарищ Сталин способен совершать зверства.
Копелев смотрел на него прищурясь:
— Вольфганг, вы сами говорили мне, что вашу маму, преданную коммунистку, арестовали как шпионку и держат в лагере без права переписки. Разве это не зверство?
Вольфганг уже открыл рот, чтобы возразить — это исключительный случай, и товарищ Сталин тут ни при чем. Но вдруг, впервые за долгие годы, его молнией пронзила мысль: а ведь это действительно зверство по отношению к его матери, да и ко всем арестованным, которых он знал. Вольфганг как-то сразу остро осознал, что ниточка от ареста его мамы должна тянуться куда-то вверх и закончится она на том конце, откуда исходит вся политика. А исходит она от Сталина. Он ничего не сказал Копелеву, но весь тот день все думал и думал — в нем наконец зародились сомнения.