Чаша страдания
Шрифт:
Бесчеловечность работы этого врача угнетала Зику даже больше, чем все остальные зверства, виденные им в лагерях. Подготавливая операционную для утренних опытов, Зика видел на стене кабинета Менгеле его дипломы в рамках за стеклом. Он прочитал, что Менгеле изучал медицину и антропологию в университетах Мюнхена, Вены и Бонна. Зика не был ученым, но он понимал, что это большие и уважаемые университеты. Диплом докторской диссертации Менгеле за 1938 год красовался в самой большой рамке, название диссертации звучало так: «Расовые различия структуры нижней челюсти». Название поразило Зику: значит, Менгеле еще в университете прилагал усилия для изучения расовых различий.
Единственным, с кем Зика мог беседовать обо всем этом, был его приятель Казимерж Смолен:
— Ты
— Нет, я ее не знаю. Менгеле сам посылает данные в Академию антропологии в Берлине. Но они потом приплюсовываются к нашим общим цифрам.
— А ты знаешь его данные?
— Нет, они засекречены. Но я постараюсь как-нибудь подсмотреть.
Через некоторое время он сказал Зике:
— Менгеле с гордостью пишет, что сам лично отправил в газовые камеры около сорока тысяч заключенных, на большинстве из них он ставил опыты.
Эта цифра поразила Зику:
— Боже мой! Этот изверг рода человеческого сам замучил и отправил в газовые камеры около сорока тысяч человек!
Когда Зика узнал это, то потерял остатки покоя. Он не мог больше видеть Менгеле без дрожи ненависти и старался избегать его. Он страдал так сильно, что ему пришла в голову мысль об убийстве Менгеле. Зика знал, что ярости и сил на это убийство у него хватит, но понимал, что его самого или тут же убьют, или замучают до смерти. Он понимал, что своей гибелью он нарушит обещание Лене найти ее и жениться. А кроме того, Зика понимал, что не сможет осуществить задуманного — пересказать когда-нибудь собранные им сведения о жертвах в лагерях. И все равно это становилось его навязчивой идеей, он лишь обдумывал, когда и как это сделать.
Но так случилось, что вскоре его перевели на другую работу, в «зондеркоммандо» — извлекать трупы отравленных в газовых камерах, перетаскивать их в печи крематория, а потом выгребать пепел и хоронить его в ямах. Этих людей называли еще «тотенкоммандо» (команда смерти) [23] .
После каждого массового отравления в газовой камере открывали двери и включали мощные вентиляторы, проветривая помещение от газа. Тогда приступали к работе заключенные «зондеркоммандо». Им открывалось жуткое зрелище — сотни вертикально стоящих посиневших, но еще теплых мертвецов. Глаза и рты у всех были открыты в последнем крике. Многие тела, особенно детские, были скорчены в предсмертных судорогах. От тел исходил жуткий запах — смесь пота, мочи и кала, выделившихся при отравлении. Стоило тронуть одного, как штабелями валились все. «Зондеркоммандо» выносили трупы и закладывали в печи крематория. Немцы туда не входили, и делать эту невероятную работу можно было только из страха быть самому убитым вместе с этими жертвами.
23
Казимерж Смолен выжил, присутствовал при освобождении лагеря Освенцим советскими войсками в 1945 году; он организовал музей лагеря и был его директором долгие годы. Автор виделся с 87-летним господином Смоленом в октябре 2007 года в Освенциме и слышал историю его заключения от него самого.
Зика Глик закрывал глаза, хватал обвисшее страшное тело, взваливал себе на плечо и бегом нес в крематорий. Чего он не мог заставить себя делать, так это выносить трупы детей: каждый раз, когда он видел убитого ребенка, он вспоминал своих двух сыновей. А чтобы охранники не ругали и не били его за это, он взваливал себе на плечи по два трупа взрослых. Пока он их нес, в рот каждому трупу заглядывали, и если там были золотые или металлические коронки, их выламывали щипцами и складывали в коробки. В крематории трупы сваливали на пол, и другие «зондеркоммандо» тесно забивали ими печи. А Зика должен был бежать обратно за следующими трупами. Иногда ему приходилось их сжигать, потом выгребать золу и закапывать в вырытые неподалеку ямы. Третья команда рыла
От перегрузки некоторые печи крематориев ломались, тогда приходилось сваливать тела в вырытые ямы, обливать бензином и поджигать. Но это не приводило к полному сгоранию, в золе оставались части черепов и костей. Их доставали из ям и перемалывали, чтобы не оставалось следов.
Лагерь переполнялся узниками, летом 1944 года в Освенцим стало поступать много венгерских евреев.
19. Возвращение Бергов в Москву
Находясь в эвакуации, Мария Берг все время рвалась домой, в Москву, надеялась, что там она скорее узнает хоть что-нибудь о Павле. Но для въезда в Москву нужно было разрешение. Помог ей комиссар Басаргин, в 1944 году он получил для нее нужные бумаги. Она еще раз убедилась, что в тяжелые годы войны люди стали дружелюбнее, лучше и добрее по отношению друг к другу.
В последний раз Лиля читала стихи раненым, в последний раз Мария прощалась с госпитальными служащими, и в последний раз тетя Шура дала Лиле в дорогу конфеты-подушечки. Обратный путь на поезде был очень трудным, вагоны были забиты, поезд стоял на станциях всего две-три минуты, толпы людей метались, чтобы попасть в вагон и затащить вещи. После множества проверок документов в пути Мария с Лилей вернулись в Москву и наконец вошли в свою комнату на Спиридоньевке. Открыв дверь, Мария ахнула: очевидно, кто-то там жил, оставил грязь и беспорядок, и пропало много вещей. Ходить по соседям, расспрашивать и разыскивать вещи она не хотела: помнила их враждебное отношение. Они с Лилей просто стали убирать, что могли, и выносить мусор. Особенно жалко Марии было швейную машинку «Зингер»: Лиле было уже двенадцать лет, она сильно выросла, и Мария собиралась перешивать на нее многие вещи с себя.
На другой день их ждала неожиданная радость — пришла их добрая Нюша.
— Ну, здравствуйте, мои родные! — она обнимала и тискала Лилю. — Красавица ты моя, до чего же ты выросла-то! Говорила я вам, что Бог милостив и даст нам свидеться. А я уже много раз заглядывала — народ-то возвращается, вот я и думала: а не вернулись ли мои-то?
Поохав и пообнимавшись, Нюша принялась убирать, мыть и чистить.
— А где же машинка-то зингеровская?
— Не знаю, пропала. Наверное, украли. Очень жалко.
Нюша закусила губу и куда-то ушла. Через час она явилась и внесла тяжелую машинку:
— Получай, нашла пропажу. Жулье это, соседи твои. Не хотели отдавать, не ваша, говорят. Но от меня так просто не отделаешься. Я им доказала, что наша, у меня пометки были.
— Нюша, вы — золото! Спасибо вам.
Первым делом Мария подала в прокуратуру запрос о Павле Берге, прождала несколько недель и получила все тот же ответ — «В просьбе отказано». Она снова работала в той же поликлинике Министерства строительства. Министром оставался тот же Семен Гинзбург, но контакты с ним прервались: не было их прежнего «связного», Михаила Зака.
Уже было ясно, что война должна скоро кончиться, по радио и в печати превозносили полководческий гений Сталина, по его приказу в Москве устраивали вечерние салюты в честь освобождения очередного города. Летом 1944 года Сталин приказал провести по улицам Москвы тысячи немецких военнопленных — устроить для жителей демонстрацию советской мощи. По центральной улице Горького (теперь улица Тверская) под конвоем шла длинная колонна из нескольких тысяч немецких генералов, офицеров и солдат. На тротуарах стояли толпы москвичей, полных ненависти к врагам. Все они пострадали от войны, почти в каждой семье были убитые и раненые. Развязанная этими вот немцами война принесла им столько горя и бед, что они были готовы кинуться на пленных и бить их без конца.