Чаша отравы
Шрифт:
Ноги у него начали подкашиваться, кровь выступила еще и изо рта.
Где-то сбоку раздался женский крик, топот убегающих ног.
Дашкевич даже не обернулся.
Навел еще раз пистолет на оседающего наземь врага.
И снова выстрелил — прямо в голову.
Бандит грохнулся навзничь. Шапка отлетела в сторону.
Последовал последний выстрел — тоже в голову. Чтобы совсем уж наверняка.
Лужица крови дотекла до переднего колеса.
Денис отбросил пистолет. Еле отошел обратно к скамейке, рухнул на сиденье.
Согнулся пополам —
Через несколько минут приехали полицейские.
Андрей Беляков, в строгом черном костюме, вошел в полутемный зал без окон. Сразу же мертвенно-бледный свет неярко выхватил из непроглядной темени стол президиума, где сидели четыре человека, облаченных в черные мантии с капюшонами. Лица были полностью скрыты черными масками, на которых серым выделялись элементы, характерные для стилизованного изображения черепов.
Генерал армии встал напротив стола, на отведенное место строго посредине. Вынул из кармана флеш-накопитель и вставил в гнездо на конторке перед собой.
Сбоку — справа от Белякова и слева от стола — зажегся экран, где отобразилась паспортная фотография молодого человека и таймер с обратным пятнадцатиминутным отсчетом, дополненный наглядной диаграммой в виде песочных часов.
Начальник КОКСа стоял неподвижно, смотря поверх президиума на статую «Высшего Отца». Никто за всё это время не проронил ни единого слова. Соблюдалась практически полная тишина. Если четверым, внимательно изучающим материалы на сенсорных экранах, нужно было просмотреть и прослушать какой-нибудь мультимедийный фрагмент, то они пользовались гарнитурами.
Наконец, время истекло. Персональные дисплеи погасли. Каждый из сидящих за столом, так же молча, наощупь нажал на кнопку, по своему выбору, из двух расположенных рядом на краю подлокотника кресла.
После этого все встали и обернули свой взор на боковой экран. Туда же, повернув голову, начал глядеть и Беляков.
Прошло около десяти секунд.
Фотография лица молодого человека с заметным шрамом на левой щеке приобрела кроваво-красный фон. Засветились, откуда-то изнутри, таким же цветом глаза и губы скульптуры.
Прошло еще десять секунд, и большой монитор выключился. Погрузились в полный мрак стол, недвижно стоявшие за ним четыре человека и статуя позади.
Беляков молча повернулся и вышел из зала.
Палата Мертвых вынесла свой вердикт.
Грузовой состав, который вели машинист Михаил Омельченко и помощник Марат Хафизов, больше часа назад выехал из Тюмени и подъезжал к Ялуторовску.
Всё было спокойно и привычно — как и много раз до этого.
Вдруг Марат услышал сбоку сдавленный хрип. Одновременно раздался сигнал системы контроля бдительности. Повернув голову, помощник увидел, как машинист, неестественно
— Миш, Миш, что с тобой? — испуганно засуетился Хафизов, подхватив товарища и пытаясь поудобнее его разместить. — Ответь!
Михаил был без сознания. Автоматика приступила к аварийной остановке.
Марат поспешно, но стараясь делать это как можно осторожнее, положил Омельченко на полу кабины, подсунул ему под голову сложенную куртку и расстегнул воротник. Сразу же связался с диспетчером, доложил ситуацию.
Состав уже доехал до окраины города, и туда направили скорую помощь.
Медики поспешно забрались в кабину электровоза и занялись Омельченко, который не подавал признаков жизни.
Попытки реанимировать Михаила так и не увенчались успехом.
— Мне очень жаль, — сказал Игнатенко врач. — Мы сделали всё, что могли. В этом случае мы оказались бессильны. Последние дни он был в медицинской коме, страданий не испытывал. Соболезную.
Чувство опустошенности овладело Геннадием. За что такая несправедливость, подумал он. Всего двенадцать лет. Еще толком и жить не начал...
Это, конечно, было ожидаемо. Его не раз предупреждали.
И сам Дима это тоже прекрасно понимал. Хотя лично ему об этом и не говорили.
Да, такое тоже бывает. Хотя и реже, чем лет двадцать-тридцать назад.
И — тем более несправедливо. Почему он?
Игнатенко остался один. Несколько лет назад скоропостижно умерла жена. А теперь вот и единственный сын.
И просторная квартира в престижном районе превратилась в скромную «однушку» за МКАДом — средства оказались выброшены впустую. Впрочем, по сравнению с жизнью ребенка материальные потери, конечно, не в счет.
Коллеги по работе и друзья, безусловно, помогут с похоронами.
Посидят, помянут.
А потом что?
Попытаться создать новую семью?
Полная неизвестность. Полный мрак впереди.
И самому жить особо уже не хочется.
— Мы сегодня прощаемся с нашим замечательным товарищем, безвременно от нас ушедшим, — гремел голос Жарова. — Он был настоящим борцом за рабочее дело, он был настоящим коммунистом. Смерть вырвала его из наших рядов неожиданно для всех — для родных, для сослуживцев, для соратников. Это страшный удар по нашей партии, одним из руководителей которой он был. Всего несколько лет назад он приехал с охваченной гражданской войной Украины, где лично участвовал в боях. И с головой включился в борьбу за социализм здесь, в России. Он был сыном своего класса, рабочим-транспортником. Он был одним из вожаков независимого профсоюза локомотивных бригад. Все, кто работал с ним, все, кому он помогал, отмечали его бескорыстие, его энергию, его преданность делу. Это невосполнимая потеря...