Чаша кавалера
Шрифт:
— Они продержали вас там всю войну?
— Нет. Прекрасный офицер-джентльмен приезжать на остров Мэн и говорить: «Луиджи, ты в порядке. Выходить из тюрьма». Через десять лет я устроиться на работа к сэр Генри. А теперь — о Мадонна! Мисс Чизмен хотеть засадить сэр Генри в тюрьма. Невежественный коп хотеть засадить туда Дженнингс. Если вы продолжать, как сегодня, стрелять людям в штаны, вы тоже пойти в тюрьма. Обещайте никому не говорить, где видеть меня раньше, да?
— Конечно, я никому не скажу… Погодите! Надеюсь, вас сейчас
— Нет! Дело в моя репутация. Понимаете, что люди говорить? «Равиоли — прекрасный учитель! Голос как у Джильи!1 Но он не может учить — все время в тюрьма». Нет-нет! Вы обещать никому не говорить?
Мистер Харви не знал, что прошедшим днем его зять, по крайней мере негласно, согласился не выдавать человека, разыскиваемого полицией, но повел себя так же.
— Обещаю. Даю честное слово! — сказал он.
Очевидно, нервы конгрессмена Харви в Дубовой комнате были не в таком хорошем состоянии, как ему казалось. Позади него раздался еле слышный звук. Обернувшись, он увидел, что его догорающая сигарета выпала из серебряной пепельницы на стол.
Подобрав сигарету, мистер Харви погасил ее в пепельнице. Едкий дым продолжал щекотать ноздри. Новый звук был не громче падения сигареты, но мышцы конгрессмена едва не лопнули, как чрезмерно натянутые пружины. Повернувшись, он увидел, что синьор Равиоли пристально смотрит на него.
— Слушайте! — сказал учитель музыки. — Я ведь не дурак, верно? Но я делать моя работа. Пожалуйста, вы подойти сюда, и я показать вам кое-что.
— Что вы хотите мне показать?
— Я делать моя работа. Синьор джентльмен подойти сюда!
Озадаченный мистер Харви шагнул вперед. В тот же миг большая дубовая дверь позади синьора Равиоли бесшумно открылась, поскольку ее петли были смазаны. В проеме стояла белая фигура.
Дабы не вводить читателя в заблуждение, скажем сразу, что это был всего лишь сэр Генри Мерривейл в своем костюме из альпаки. Тем не менее по коже конгрессмена Харви забегали мурашки.
В Г. М. что-то изменилось. Вся его фигура излучала мощь и энергию, готовые в любой момент вырваться на свободу. Если он и видел, что прячет за спиной синьор Равиоли, то ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Добрый вечер, сынок, — поздоровался он.
Учитель музыки, издав мелодичный возглас, словно его нервы тоже пребывали не в лучшем состоянии, повернулся и попятился к правой стене, где стоял сейф.
— Почему всех так и тянет сюда? — сердито осведомился мистер Харви. — В чем дело? Со мной все в порядке! Как я только что сказал il maestro, ничего не произошло и не произойдет.
— Слушайте, сынок. В этом или любом другом деле только один маэстро — я. И не говорите как Мастерс. Если вы скажете, что что-то не может произойти, это произойдет, прежде чем вы успеете моргнуть глазом. Более того, я здесь, чтобы заставить кое-что произойти.
— Что вы иметь в виду? — спросил синьор Равиоли.
— Сынок, вы весь день
Синьор Равиоли метнулся к открытой двери.
— Принести шляпа, — объяснил он.
Но Г. М. преградил ему дорогу:
— Бог с ней, со шляпой. Оставайтесь здесь и задавайте вопросы!
— Если он не хочет, я задам вам самый важный вопрос, — вмешался конгрессмен Харви. — Действительно ли в каждом из двух случаев виновный пробрался в запертую комнату, достал из сейфа чашу и ушел, оставив комнату запертой изнутри?
— Угу, — подтвердил Г. М.
В Дубовой комнате стало еще жарче. Казалось, будто запах старого дерева, камня и мебельной политуры проникает в поры кожи.
— В таком случае… — начал мистер Харви.
Но синьор Равиоли прервал его.
— Кто доктор Ватсон — вы или я? — ревниво осведомился он. — Если кто-то задавать вопросы, так это я! Нам нужен мотив для все эти фокусы. — Он ткнул в Г. М. указательным пальцем левой руки. — Что это за мотив?
— Кража, — ответил Г. М.
— Кража?! Вы спятить! — крикнул синьор Равиоли, проявляя эмоции, редкие для доктора.
— Спятил? Слушайте, Карузо, вы ведь сегодня сидели за клавесином в этой комнате, когда я репетировал. Из-за духоты я открыл правое окно, хотя вскоре его закрыл. И что мы оба тогда услышали? Мы услышали, как пропавший дворецкий Дженнингс, стоя у окна неподалеку отсюда, изливает свои жалобы Тому и Вирджинии Брейс. Черт побери, он даже сказал, что заметил меня! Если правильно интерпретировать его историю, что не так трудно, она предоставляет необходимое нам последнее звено. Но я оказался на редкость туп. Я не мог найти последнее доказательство, покуда оно не стало очевидным, благодаря тому, что сказал Дженнингс. Не морщите нос — вы тоже это слышали.
— Значит, виновный — Дженнингс? — воскликнул синьор Равиоли.
— Нет, — возразил Г. М. — Все, что сделал Дженнингс, — это, как он сам признался, снабдил преступника — если его можно так назвать — тем, в чем тот нуждался. Вы легко это увидите, если разуете глаза и вспомните, что мотивом всего этого служила кража.
Учитель музыки приплясывал от возбуждения.
— Вы спятить! — повторил он, указывая левой рукой на железный сейф. — Ведь никто ничего не украсть! Никто не украсть Чаша Кавалера!
— В том-то и вся суть! — Злобная радость в голосе Г. М. заставила бы отшатнуться даже призрак. — Именно это с самого начала направило нас по ложному следу, не позволяя увидеть то, что мы должны были увидеть в первую очередь. Как сказал Дженнингс, никто не украл Чашу Кавалера и даже не думал ее красть.
— Тогда что хотеть украсть виновный?
Глубоко вздохнув, словно людоед, засовывающий за воротник салфетку перед трапезой, Г. М. протянул руку, указывая на что-то перед собой:
— Он хотел украсть вот это!