Час нетопыря
Шрифт:
И тут он почувствовал резкую, жгучую боль за грудиной. Он принял таблетку нитроглицерина и подумал, что уладить служебные дела будет не так-то легко. Дик Гарди вел себя очень странно, когда Томпсон вручил ему полученные от незнакомых лиц документы. Впрочем, если Ведомство по охране конституции и министерство обороны знают уже его тайну, то рано или поздно узнает ее и Палмер-II. Уголовная ответственность ему, наверное, не грозит. Но уход со службы после разоблачения ложных сведений в биографии — это совсем не то, что почётная отставка, увольнение вследствие плохого состояния здоровья и достижения пенсионного возраста. В конце концов Уильям
Да. А если какие-нибудь люди сфабрикуют доказательства, что Томпсон вел себя нелояльно по отношению к ЦРУ? Томпсон начал мысленно перечислять агентов ЦРУ, работающих в Ведомстве по охране конституции и в министерстве обороны, но на десятом псевдониме у него в голове опять помутилось от боли. Кто может проникнуть в истинные намерения стольких людей? Кто и зачем будет щадить старого агента-двойника? Томпсон слишком хорошо знал, как фабрикуются неопровержимые доказательства, оригинальные на сто процентов документы и не возбуждающие сомнений факты.
За короткое мгновение Шёрдван-Томпсон осознал всю бессмысленность прожитой жизни. Американцы шпионят за немцами, немцы за американцами. И никогда в этой стране доподлинно не известно, кто на кого работает. Сколько немецких агентов ЦРУ связано с германской разведкой? Разве не было случая, когда сам руководитель Ведомства по охране конституции вдруг оказался в Лейпциге и начал давать интервью иностранной прессе? До сих пор неизвестно, что думать об этом человеке.
Из закоулков памяти стали выплывать обрывочные картины, как в документальном фильме, который смонтирован умалишенным. Юный Хельмут Шёрдван в мундире «Гитлерюгенд», вытянувшийся в струнку перед Бальдуром фон Ширахом. Лейтенант Шёрдван на веранде варшавского кафе весной 1940 года, сразу же после разгрома первой польской подпольной организации. Страшная ночь в лагере военнопленных, когда начальник лагеря в отместку за бегство группы британских летчиков передал в руки гестапо десять заложников, и в том числе лейтенанта Томпсона. Первый год в Америке, год страха и беспрерывного напряжения. Майор Томпсон 17 сентября на аэровокзале во Франкфурте-на-Майне, с удивлением и сомнениями взирающий на свое германское отечество. И разговор с незнакомыми людьми час тому назад.
Уильям Блэр Томпсон думает попеременно то по-английски, то по-немецки. Он спрашивает себя, чему, в сущности, была отдана вся его запутанная, сумасшедшая жизнь. У него нет семьи, подлинного имени, состояния — нет, по сути дела, ничего, кроме старого дома в Вермонте и ста тысяч долларов в банке, которых хватит прожить старость в относительном достатке. Но есть нечто такое, что гнетет Томпсона гораздо сильнее: он не знает, кто он такой. Старый, опытный агент разведки, он сам уже не понимает, на кого работает. На немцев? На американцев? На Запад вообще? А откуда известно, не работал ли Палмер-II на кого-либо другого (о ком Томпсону не хочется и думать), когда сегодня утром отдал распоряжение о похищении боеголовки?
Снова приходит боль, такая сильная, что Томпсон бледнеет и хочет позвать на помощь. Но сил уже нет. Самым последним усилием воли он берет в зубы ключ от сейфа и грызет его от боли до тех пор, пока дряблые мускулы челюстей не отказываются служить.
Именно так, с ключом от сейфа
Палмер-II решил, что останки Томпсона не будут перевозить за океан за счет агентства. Его похоронили на городском кладбище в Мюнхене. А чтобы разведка противника не могла установить, как и где погиб ее человек, на надгробии сделали надпись:
Уильям Смит
1918–1971
Дирекция кладбища возражала против того, чтобы была указана ложная дата смерти, и потребовала слишком большого количества документов. В дело пришлось вмешаться мюнхенской полиции, точнее сказать, одному из ее служащих, который когда-то работал на майора Томпсона.
XLII
Пятница, 12 июня, 17 часов 05 минут по московскому времени. В генеральской комнате на пункте командования ракетных войск стратегического назначения сидят двое пожилых мужчин с усталыми, в морщинах лицами: министр обороны СССР и командующий ракетными войсками. Они ждут, когда закончится беседа Генерального секретаря с министром иностранных дел и с председателем Комитета государственной безопасности. Через десять минут должно начаться заседание Политбюро, которое впервые в истории созвано не в Кремле, а на командном пункте. Время идет, а международная ситуация вовсе не проясняется. Обнаруживается все больше загадочных случаев и необъяснимых сложностей.
— Так что же, — говорит министр, — это действительно война? Возможно ли, чтобы она начиналась так вяло, при таких неясностях, в обстановке такой неуверенности? Неужели мы до последней минуты будем действовать вслепую, лишь для того, чтобы нас не застигли врасплох?
— Мне самому в это не хочется верить, — отвечает командующий ракетными войсками. — Помните, как началось в сорок первом? Я командовал тогда орудийным расчетом недалеко от западной границы…
— Да, помню. Столько лет прошло, а я помню как сейчас. Ясное июньское утро, телефонный звонок из штаба западного военного округа… Сколько еще раз мы должны воевать с немцами?
— Покамест похоже на то, что немцы во всем этом играют второстепенную роль.
— Второстепенную?! Что вы говорите! Я их знаю, товарищ маршал. Хорошо знаю. Я много повидал на фронте. Даже на минуту не поверю, чтобы ко всему, что сейчас происходит, не приложили рук эти, из-за Эльбы. Наверняка они впутали американцев в какую-нибудь интригу. Я вам рассказывал, как в апреле сорок пятого мой полк встретился с американцами в Торгау на Эльбе? И подумать только, что через минуту мы, может быть, начнем стрелять друг в друга…
— Пока трудно говорить наверняка, товарищ маршал. Нет никаких признаков, что война неизбежна.
Министр вытирает лоб, снимает очки.
— Я это себе твержу уже два часа, — задумчиво говорит он. — Но у нас есть долг перед Родиной, и тут нас никто не заменит. Ответственности с нас никто не снимет. Слишком мало времени на обсуждение. Где гарантии, что все эти рассказы Гаррисона — не хитрость, чтобы усыпить нашу бдительность?
— Нет таких гарантий. Сам Гаррисон, может быть, и не решился бы на столь опасную провокацию. Но его окружение способно на все. Этот Рубин… Этот Магорски…