Час испытаний
Шрифт:
Был особенно тяжелый день. С утра небо затянуло низкими грязно-серыми тучами, с моря дул пронизывающий холодный ветер, и вздыбленные им волны сердито обрушивались на берег. Заглушая рев штормового моря, со стороны Корабельного поселка катился грохот артиллерийской стрельбы. В госпиталь на Канатной непрерывно прибывали раненые. В приемно-распределительном отделении, куда Галка пошла за бинтами для перевязочной, раненые лежали везде: на топчанах, столах, носилках, на матрацах, расстеленных прямо на полу.
Кто-то хрипло окликнул
— Что, певица, своих не признаешь? — с трудом приподнялся на носилках вихрастый старшина второй статьи, в котором Галка узнала Сашку Болбата. Конопатый Сашкин нос заострился, на впалых щеках зловеще разлились синие пятна. Он тяжело дышал. — Опускайте, мальчики, где стоите, — хрипло сказал он товарищам и откинулся на носилки. — Все равно мои пробоины никакая медицина не заделает.
— Рано сворачиваешь паруса, Сашок, — попыталась ободрить его Галка. — Мы еще с тобой за гоночным призом пойдем.
— Кончилась моя гонка…
— Пять штыковых, — тихо сказал Галке сопровождавший Сашку чернявый матрос с забинтованной головой. — Думали, не довезем.
— На возьми, Микола, — Сашка протянул чернявому измятую, выгоревшую на солнце бескозырку. — Ты ее вместо мичманки надень. Этих ленточек фрицы как смерти боятся… Хлопцы… — Болбату трудно было говорить: — Нельзя тех гадов в город пускать… Это наш, матросский, город, и мы в ответе за него…
Сашка умолк. Потом посмотрел на Галку и слабо усмехнулся.
— Вот что, певица… — Он не окончил: темная густая кровь хлынула у него изо рта.
Потом два пожилых санитара привычно взяли на руки Сашкино тело и унесли.
В каком-то полузабытьи Галка вышла из «приемника». В вестибюле, где находилось эвакуационное отделение госпиталя, кто-то из раненых вполголоса пел на мотив старой матросской песни:
Я встретил его близ одесской земли,
Когда в бой пошла наша рота.
Он шел с автоматом в руках впереди,
Моряк Черноморского флота…
— Вы не хотите эвакуироваться с госпиталем и просите откомандировать вас в морскую пехоту?
— Да. Я подала рапорт.
Галка с недоумением смотрит на пожилого человека в штатском. Ей кажется, что она где-то уже видела эти прищуренные глаза.
— Давно в комсомоле?
— С тридцать восьмого.
— За что имели выговор?
Галка вспыхнула.
— Выговор с меня снят.
— Знаю. Но все-таки, за что вы его получили?
— Это было еще в десятом классе. Меня оскорбил соученик. Я его ударила.
— Чем вас обидел товарищ?
— Он не был моим товарищем. — Галка хмурит брови. «Что ему надо? — сердито думает она. — Как на допросе». Но вслух отвечает: — Он назвал моего дедушку белогвардейцем.
— Может, он имел в виду, что
— Мой дед был офицером русского флота! В белой армии он никогда не служил.
— Знаю. — Собеседник почему-то улыбается.
— А если знаете, зачем спрашиваете?! — злится Галка.
— Ого! Крутой характер. Дедовский. А вот лицом больше на отца похожа.
Человек в штатском, встает из-за стола и вразвалку шагает по комнате. По этой походке старого моряка Галка узнает его: Зарудный — секретарь городского комитета партии.
— Простите, Иван Матвеевич. — Девушка краснеет.
— Хорошо, что узнала. А то я уже думал — ты и меня, как того в десятом классе…
— Комиссар госпиталя приказал мне явиться сюда, а к кому — не сказал, — смутившись, бормочет Галка.
— Ну добро! — Он подходит к ней и почти силой усаживает в кресло. — Садись, садись. Разговор будет серьезный.
Он говорит ей «ты», и это льстит Галке.
— Я еще прадеда твоего — контр-адмирала Ортынского помню. Дедушку Семена Петровича отлично знал. С отцом твоим не раз встречался. Правильные люди были. Настоящие русские моряки! Да и ты, говорят, чести Ортынских не роняешь.
Зарудный останавливается перед Галкой.
— Так вот, Галина Алексеевна…
Спустя три часа девушка уже шагала по малознакомой Дмитриевской улице. В широком пальто, в туфлях на низком каблуке.
Вошла в подъезд трехэтажного дома. Кажется, здесь. Поднялась по лестнице и постучала в массивную дверь. За дверью шаги. Щелкает замок.
— Прошу! — миловидная женщина средних лет жестом приглашает ее в комнаты.
Хорошо обставленная большая квартира, навощенные иолы, огромный текинский ковер над диваном.
— Если не ошибаюсь, — Галина Ортынская?
— А вы — Зинаида Григорьевна Адамова?
— К вашим услугам. Прошу садиться.
Пока Галка брезгливо разглядывает висящую на стене картину фривольного содержания, Зинаида Григорьевна извлекает из вместительного шкафа какие-то коробки, пакеты в целлофане, дамские сумочки всевозможных фасонов, на спинках стульев развешивает платья.
— Примерьте этот костюм. По-моему, он будет вам впору. — говорит она Галке. — Обратите внимание — строгий английский покрой. Сейчас это модно на Западе.
Галка послушно надевает костюм.
— Неплохо. Здесь придется немного убрать. — В руках Зинаиды Григорьевны появляется портновский мелок. — Юбку надо укоротить. Прекрасно. Теперь оденьте это платье… Вас смущает декольте? Но это — вечерний туалет!.. Хорошо, я немного подниму вырез.
— А совсем закрыть его нельзя?
— Нельзя! — сердится Зинаида Григорьевна. Она говорит безапелляционным тоном избалованной заказчицами портнихи. — Файдешиновое не мерьте. Я уже знаю, как вам его исправить. Набросьте панбархатное. И снимите же, наконец, ваши допотопные туфли! Возьмите те, лаковые.