Чары колдуньи
Шрифт:
— Золотые запоры, отопритеся! — заклиная, требовательно выкрикивала бабка Радуша, чей голос сопровождался резким стуком кудеса. — Золотые Ворота, отворитеся! Лада-Матушка ворота отмыкала, внучке Дажьбожьей Дивомиле младенца в белый свет выпускала! Отпирайте, отпирайте! Отворяйте, отворяйте! Идите, идите!
— Пришли, пришли! — ответили ей иные голоса, десятки, сотни, повторяющиеся эхом друг за другом, — голоса всех, чья кровь текла в новорожденном внуке Дажьбога.
— Жив, жив малец! — донесся голос воеводши Елини, гораздо более ясный. — Чур, чур,
И тут же послышался чей-то тонкий голосок, будто замяукал очень маленький котенок. Звук отражался от небес, распространяясь по Яви и Нави. На миг все образы и звуки пропали в черной бездне, остался только этот тонкий голосок, точно нить, по которой Дивляна шла из Нави назад в Явь. Она очнулась, мир вокруг уже почти принял привычные очертания. Но тонкий голос не смолкал. Он звучал на этой стороне.
Приоткрыв глаза, при свете нескольких лучин в полутемной бане она различила возле лавки знакомое лицо Елини Святославны, но все расплывалось, лицо окружалось сиянием, и казалось даже, что это скорее призрак, но живая влажная рука сжимала ее руку.
— Сын у тебя, слышишь! — Елинь Святославна склонилась к ней.
Дивляна только шевельнула веками. Придя в себя, она подумала, что старая воеводша ей мерещится, потому что она так же, как и бабка Радогнева, помогавшая ей с Той Стороны, не могла оказаться здесь, в Коростене. Но ведь она уже очнулась. Она лежит в Мстиславовой бане, рядом Снегуля, Милянка, сама старая княгиня, не так давно принимавшая роды у Чтиславы, и… Елинь Святославна, живая, никакой не бред и не морок. Но сейчас у Дивляны не было сил даже задать вопрос, как та сюда попала. Слышался плеск воды, приговор Елини, обмывавшей младенца. Вода — в земь, дитя — в рост! Чур, чур, чур! Как с гуся вода, с камня струя, прочь худоба, прочь хвороба! Чур, чур, чур…
Вот все и случилось. У нее родился этот ребенок… мальчик… тот, которого она ждала… и которого ждал с ней ее муж Аскольд…
Как вода и пламень, ее переполняли разом счастье, облегчение — они были связаны с этим крошечным существом, которое Елинь Святославна вытирала, готовясь передать матери, — и горе, ужас перед будущим, связанные с событиями, происходящими далеко, но важными для нее и ее детей… теперь уже двоих. Она хотела заплакать, но не было сил, и она только отвернулась, прижалась щекой к влажной от пота подушке.
— Принимай удальца! — Елинь Святославна положила к ее груди ребенка, завернутого в рубашку Аскольда. Дивляна узнала рубашку мужа, которую сама шила и вышивала. Ее она не брала с собой — это Елинь Святославна догадалась привезти.
Она приподнялась и схватила ребенка, будто жестокая судьба могла вырвать его из рук прямо сейчас. Посмотрела в красное сморщенное личико и засмеялась от счастья. Все-таки он был, он лежал у нее на руках, они оба живы вопреки всем проклятьям! И Дивляна вдруг ощутила огромную силу, будто с появлением этого беспомощного создания сама она стала вдвое, втрое больше и сильнее. Она сделает все, чтобы б'eды не достали ее ребенка, она сможет!
Приложив сына к груди, Дивляна
— Откуда ты здесь? — слабым голосом спросила Дивляна.
— Оттуда! — Старуха устало присела на край лавки и сложила наконец руки на коленях.
— Это… правда?
Елинь Святославна поняла, о чем она спрашивает, и промолчала. Но Дивляна сама увидела, что на старухе «печальная» сряда, которую носят сразу после смерти ближайшего родича.
Дивляна опустила глаза к личику ребенка, будто надеялась в этом зрелище обрести силы. Все было ясно.
Издалека донесся вопль — Ведица все так же оплакивала брата. Она еще не успела проститься с мертвым за то время, которое потребовалось Дивляне, чтобы дать жизнь новому живому. Да, женщины не обманули, во второй раз и впрямь получилось гораздо быстрее. И Дивляна не смогла сдержать счастливую улыбку, хотя вот только что сама была готова кричать от горя. В душе вспыхнула гордость: она со своим делом справилась быстрее Ведицы. А значит… она справится и дальше.
— Слава Макоши, что все обошлось! — Елинь Святославна погладила ее по волосам. — Крепенький мальчонка, даст Макошь… все будет ладно.
— Вот как бывает! — подала голос Снегуля, собиравшая окровавленное белье. — Один ушел, другой пришел! Одного боги взяли, другого взамен дали! Пусть будет еще лучше!
Дивляна пыталась бросить мысленный взгляд вперед — и увидела такую длинную и трудную дорогу, что предпочла закрыть глаза. Она не знала, не могла предугадать, что теперь будет с ней и ее детьми. Но мальчик, сын, лежал у нее на руках, жадно сосал, будто знал, что ему нужно набираться сил как можно быстрее. И с ним она чувствовала себя вдвое сильнее, чем была раньше.
Но только к вечеру, когда у Мстислава уже вовсю пировали в честь благополучного разрешения Аскольдовой княгини, другая женщина с трудом разлепила веки и попыталась поднять голову — и тут же без сил уронила на охапку трав, служившую подушкой. Разбудил ее холод. Она была совсем одна на поляне посреди заклятой рощи, вокруг нее не суетились родственницы и служанки, никто не заботился о ней, не старался помочь. Никто даже не знал о том, что этот день дался ей ничуть не легче, чем киевской роженице, и только капли дождя, павшие в черный угольный круг, смочили ей губы.
Уже зная, что Лад Всемирья стоит на страже ребенка Дивляны, Незвана попыталась вытолкнуть саму роженицу в Навь, сбросить с моста, который той придется пересечь. Она понимала, что рановато, что едва ли дело выйдет, но не могла удержаться, чтобы не попробовать. Даже если Аскольдова вдова переживет сами роды, в это время ее силы настолько подорваны, что она может и не выкарабкаться назад, в Явь, и все-таки умереть — через несколько недель или месяцев. Редко ли так бывает? Недаром всем вечно невесты нужны — слишком многие жены умирают родами, кто первыми, а кто и десятыми.