Чары колдуньи
Шрифт:
Девушки пели славу Яриле, а прочие притопывали и прихлопывали. Все пока были трезвы — до пира с его пивом и медовой брагой еще далеко, но всех уже переполняли задор и возбуждение в предвкушении целого дня веселья, игр, плясок, праздника молодой крови и живоносной силы богов, земли и людей. Сегодня было не время для тревог — в велики-дни людская вражда утихает.
Ведица, уже умытая, причесанная и прибранная, в нарядной «ярильской» сорочке, бегала от одного окошка к другому, хотя увидеть толпу за тыном все равно не могла. Дивляна выглянула из-за занавески бабьего кута, и Ведица живо закивала ей. Обе они знали,
Песню допели, настала тишина — люди ждали, переговариваясь, улыбаясь и переглядываясь. Везде слышались смех и возгласы. Наконец волхвы и старейшины начали вежливо, негромко постукивать посохами в ворота. Среди народа поднялся беспокойный гул. Теперь уже никто не смеялся, все обменивались различными предположениями. Волхвы стали стучать громче, с нетерпением. Дивляна, к тому времени принарядившаяся, прошла в гридницу, где Аскольд сидел с воеводой Хортом и кметями.
— Что-то, княже, ленива нынче челядь — ворот не отворяет, тебе о гостях не докладывает! — сказала она, хмурясь от такого непорядка. — Ради велика-дня и дело забыли? Горянец! — Она оглянулась и нашла взглядом тиуна, надзиравшего за княжьей челядью. — Что стоишь, будто просватанный? Старейшины пришли, волхвы и жрецы пожаловали — а тебе и дела нет?
— Да говорил я князю, матушка, не изволь гневаться. — Горянец поклонился и метнул виноватый взгляд на князя. — Да не велел он отворять…
— Не велел? — Дивляна перевела взгляд на мужа и высоко подняла брови. — Что так? Что ты, княже, будто в осаде от своих же людей? Народ невесть что подумает.
— А что, много собралось? — Князь оглянулся на воеводу.
— Да порядочно… народу — дождем не смочить! [8] — ухмыльнулся тот.
От улыбки его обычно хмурое лицо просветлело. Стало видно, что и он когда-то был молодым и до сих пор помнит веселые безумства, которые творил на Ярилины дни, будучи неженатым парнем, заодно с товарищами.
8
Т. е. очень много.
— Да уж, воевода верно говорит… гостисто, — подтвердил и боярин Держава. — Само собой, ведь велик-день… Не пора ли и тебе, княже, трогаться? Сейчас Ярилу с Лелей поведут. Леля-то готова?
— Леля спозаранку готова, — подтвердила Дивляна. — Не пора ли, княже? — вкрадчиво добавила она, склоняя голову с четырьмя заушницами с каждой стороны.
Муж мог сердиться сколько ему угодно, но что он будет делать, если весь народ на ее стороне?
— Ведица не пойдет, — отрезал Аскольд. — И княгиня не пойдет. Опасно им выходить! — пояснил он старейшинам и кметям, в изумлении воззрившимся на него. — Оборотни, вон, на самой Горе рыщут, не могу я сестру, жену и сына нерожденного в такое время из дому выпускать.
Но мстительный взгляд, который он при этом бросил на Дивляну, подтверждал, что вовсе не об их безопасности он заботится.
— Но как же! — боярин Держава от растерянности едва мог вымолвить слово, не в силах сообразить, как объяснять совершенно очевидные вещи. — Ярила же! Леля же! — Он обернулся к Дивляне, словно в поисках поддержки: уж княгиня-то верно знает, как важно их присутствие на празднике!
— В такой день сам Ярила нас защитит! — заверила мужчин Дивляна. —
— Нет тебе моего позволения! — с каменным лицом отчеканил Аскольд. — Держава! Выйди к людям, скажи, что княгиня и сестра моя не пойдут. Пусть сами справляются.
— Я? — Названный боярин встал и даже показал недоуменно пальцем в собственную бороду, как будто тут вдруг мог выскочить из-под земли какой-то другой Держава, который и возьмется исполнить это немыслимое поручение. — Не пойдут? Да как же это? Нельзя им не идти! Как же боги на нас посмотрят, если князья на велик-день не выйдут? Только-только засухи проклятые миновали, только мы хорошим всходам порадовались — а тут на тебе! Нельзя так, княже! Дождей Перун не даст, поля высохнут, урожай пропадет, все повымрем! А как мы без Ведиславы будем русалок чествовать, как без княгини дождь заклинать? Не меня же, старого, водой поливать, борода мешает! — Он даже ухмыльнулся от такой нелепости.
— Там хватает женщин.
— Так те бабы — простые бабы, а то княгиня! Ее Перун слышит, ее волю исполняет. Не гневи богов, княже, и людей не серди. Нельзя нам сейчас… и без того деревляне одолевают заботами, а если еще с богами и с народом поссоримся…
— Нельзя таких гостей именитых под воротами держать! — настойчиво напомнила Дивляна. Громкий стук множества рук и посохов в ворота долетал и в гридницу и мешал собеседникам слышать друг друга. — Позови людей сюда, княже, или хоть сам к ним выйди да скажи! Объяви твою волю! А я уж ее исполню! — с некоторой угрозой в голосе пообещала она.
Аскольд поднялся. Не желая впускать в дом толпу, он сам, в сопровождении воеводы и кметей, прошел к воротам. Вынули засов, со скрипом створки поехали наружу, народ отхлынул, готовясь радостно закричать… но крик захлебнулся и сменился разочарованным, удивленным, тревожным гулом, когда вместо нарядных женщин перед киевлянами предстали хмурый князь и его кмети. Дивляна и Ведица тоже вышли, но за спинами мужчин их не было видно.
— Ступайте справлять Ярилин день в надлежащее место, добрые люди! — крикнул Аскольд. — Не под воротами у меня вам круги водить!
— Где жена твоя, княгиня Дивомила? — спросили сразу несколько волхвов, и народ поддержал их криками. — И где сестра, Ведислава Дировна? Почему не идут с нами Ярилу чествовать?
— Или они больны?
— Или какая беда приключилась?
— Здоровы они! — с трудом перекрывая общий гул, отвечал Аскольд. — Но не пущу я жену мою и сестру, боюсь, как бы оборотни деревлянские им зла не сделали.
Народ закричал еще громче, и в этих криках было возмущение. В первых рядах волновались «Угоровы девки», все девять, кроме Улыбы, и грозно хмурились на такой непорядок.
— Кто нас от оборотней и всякого зла защитит, если князья наши станут прятаться?
— Если не выйдут они на велик-день, то и оборотни, и навьи, и всякие болести лихие нас со свету сживут!
— А мы не боимся разве? Или нас оборотни не порвут? А ведь идем, потому как нельзя богов не почтить в такой день!
— Ярила защитит!
— Боги укроют!
— Княгиню сам Перун защищает, к ней никакое навье не подойдет!
— Ой, пропало наше жито! — завопили среди женщин, будто вдруг обнаружился покойник. — Ой, не видать нам хлеба по осени! Засушит засухой, повыбьет громами жито, пожжет молнией!