Чародей лжи
Шрифт:
В ходе разговора с женой и сыновьями Мэдофф не выдерживает; он не может сдержать слез, они тоже. Он уверяет, что весь его инвестиционно-консалтинговый бизнес – афера, грандиозная ложь, «по сути, гигантская финансовая пирамида». С ним покончено. У него не осталось «абсолютно ничего». Бизнес – семейное дело, в котором его сыновья работали всю жизнь и надеялись работать до конца своей карьеры, – неликвиден, рухнул, его больше нет. Он говорит, что потери от аферы достигают, возможно, 50 млрд долларов. Это непостижимая для Рут и сыновей сумма, но они знают, что Мэдоффу было доверено состояние их семьи и поколениями скопленное богатство родни Рут, деньги сотрудников, большинства ближайших друзей, миллионы и миллионы долларов.
Мэдофф заверяет их, что уже рассказал об афере Питеру и собирается до конца недели пойти с повинной. Да, и у него все-таки осталось несколько сот миллионов долларов, говорит он, уж это-то чистая правда! И прежде чем пойти с повинной,
Рут с сыновьями так потрясены, что почти не способны осознать это известие. Марк в ярости, Эндрю в прострации. В какой-то момент он с рыданиями падает на пол. В какой-то – обнимает отца с нежностью, которая навсегда врезалась в память Мэдоффа. Когда мир вокруг Эндрю наконец придет в равновесие, он скажет, что поступок отца – это «предательство библейских масштабов».
Братья уходят и велят водителю ждать отца, бормоча, что сами они, дескать, пойдут куда-нибудь вместе пообедать. И направляются на юг по Лексингтон-авеню, в сторону офиса Мэдоффа, но идут они не в офис, а к Мартину Лондону, бывшему партнеру нью-йоркской юридической фирмы Paul, Weiss, Rifkind, Wharton & Garrison и отчиму жены Марка. Лондон собаку съел на судебных тяжбах, знает все лазейки в законодательстве по ценным бумагам и пользуется большим весом в юридических кругах. А еще он один из тех, кто доверился Берни Мэдоффу. По совету Марка он вложил свой капитал в руки семейного гения.
Братья честно рассказывают ему о том, в чем семейный гений только что им признался. Лондон тоже ошарашен, но он юрист, и у него моментально срабатывают профессиональные инстинкты. Не теряя ни минуты, он пытается связаться с младшим коллегой по имени Мартин Флюменбаум, одним из лучших на Манхэттене судебных адвокатов.
Флюменбаум, пухлый коротышка с лучезарной улыбкой, находится на расстоянии нескольких часов езды, в федеральном суде Хартфорда (Коннектикут). По правилам суда он, проходя утром через систему безопасности, сдал мобильный телефон. Получив телефон обратно, он видит срочные сообщения из Нью-Йорка.
Он звонит Марку Мэдоффу, который к тому времени вернулся в свою квартиру-лофт в Нижнем Манхэттене, и узнает о состоявшемся ранее невероятном разговоре Эндрю и Марка с отцом. Флюменбаум обещает встретиться с ними этим же вечером в своем манхэттенском офисе, в элегантном небоскребе к северу от концертного зала Radio City.
В мороси зимних сумерек сияют рождественские огни. Водитель Марка останавливает машину перед входом в здание. Эндрю уже дожидается его на тротуаре, и они входят вместе. Водитель ждет, но проходит полтора часа и Марк по телефону приказывает ему ехать в офис, где уже началась вечеринка.
В кабинете Флюменбаума Марк с Эндрю повторяют рассказ о недавнем потрясении, дополняя его некоторыми пояснениями. В фирме Мэдоффа управлением инвестициями занимается небольшой офис на отдельном этаже, говорят они. Занимается, как им всегда казалось, очень успешно – они в курсе, что отец работал со многими крупными хедж-фондами и даже отказывал богатым потенциальным клиентам, – но все это отец держал в строжайшей тайне, в буквальном смысле за семью замками. Десятки родственников доверили Берни управление своими накоплениями, доверительными фондами и пенсионными счетами. Марк и Эндрю доподлинно знают, что покупка и продажа инвестиций его частных клиентов не проводились через отдел трейдинга: отец всегда говорил, что использует для этого «европейских контрагентов». У него офис в Лондоне, где он регулярно бывает, так что все выглядело вполне правдоподобно.
Теперь-то все выглядит неправдоподобно. Их отец, на которого они всю жизнь смотрели снизу вверх, в один миг довел их до разорения. Он вовсе не финансовый гений и не столп Уолл-стрит, каким они его всегда считали. Он жулик, мошенник, аферист-виртуоз невероятного масштаба. Как они могли так обманываться в своем отце?
Вся эта лирика интересует сейчас Мартина Флюменбаума в последнюю очередь. Мэдофф ясно дал понять сыновьям, что еще целую неделю намерен продолжать преступные деяния, выплачивая своим родственникам, сотрудникам и друзьям деньги, которые обвинители вскоре назовут доходами, полученными нечестным путем. И значит, его грандиозная афера продолжается. У сыновей Мэдоффа нет выбора, внушает Флюменбаум своим новым клиентам. Об этом разговоре – об этом признании – они обязаны незамедлительно сообщить федеральным властям.
Флюменбаум знаком с людьми на самом верху манхэттенского отделения генеральной прокуратуры и нью-йоркского отделения Комиссии по ценным бумагам и биржам. Он делает несколько звонков. Дозвонившись до своего человека в Комиссии, он в общих чертах излагает события этого дня и заявляет о финансовой пирамиде, потери от которой, по оценке самого Берни, могут достигать 50 млрд долларов.
На том конце провода молчат. Затем следует вопрос: речь действительно идет о миллиардах? Не о миллионах? Все верно?
Да, все верно – о миллиардах.
И машина следствия,
Как сам Мэдофф проводит остаток этого дня – последнего дня, когда он еще может где-либо появляться на людях неузнанным, – в точности неизвестно. Он припоминает, что вернулся из дома в офис, что застал там Эндрю, который якобы сообщил ему о своем (и Марка) намерении обратиться к адвокату. Однако, по воспоминаниям Элинор Скиллари, Мэдофф не возвращается в офис на девятнадцатом этаже. Она неоднократно пытается связаться с ним по мобильному телефону и всякий раз попадает на голосовую почту.
Несовпадающие воспоминания искажают и общую картину того достопамятного дня – дня, который с первых утренних часов навеки отпечатался в душе и сознании Берни Мэдоффа и членов его семьи. Но для водителей и прочего младшего персонала фирмы это всего-навсего день ежегодного рождественского корпоратива. Все сокрушающее значение этого дня откроется им только через сутки. Поэтому ничего удивительного нет в том, что некоторые кусочки мозаики не встают на место.
И все же Скиллари уверена, что не могла не заметить босса, появись тот в офисе. Помимо всего прочего, у нее на столе лежит для него доставленное курьером письмо от Джеффри Такера из Fairfield Greenwich. В письме Такер извиняется за то, что не должным образом информировал Мэдоффа об изъятиях, и обещает в будущем таких оплошностей не допускать. «Для нас вы наиважнейший деловой партнер и бесконечно уважаемый друг… Наша задача – продолжать деловое сотрудничество с вами и сохранить ваше доверие».
Возможно, Мэдофф просто поднимается из вестибюля на семнадцатый этаж, где Фрэнк Дипаскали со своей немногочисленной командой трудится над чеками, которые планирует раздать Мэдофф.После изнурительной встречи с Флюменбаумом Эндрю Мэдофф возвращается в свою элегантную, просторную квартиру в Верхнем Истсайде. Даже не сняв пальто, он валится на кровать и несколько часов лежит без движения, – может быть, ждет, когда его мир перестанет вертеться как заведенный.
Ни Марку, ни Эндрю и в голову не приходит отправиться на вечеринку, устроенную в приветливом ресторанчике Rosa Mexicano, там же, где и год назад. Сегодняшний праздник принадлежит тому миру, где они жили до сих пор. Из мира, где они живут теперь, туда дороги нет. А вот их родителям, Рут и Берни, наоборот, и в голову не приходит не пойти на праздник. Они, словно на автопилоте, механически продолжают делать что положено. Да и как бы они объяснили свое отсутствие? Ни один из них не в состоянии позвонить и извиниться – непременно расплачется. Не исключено, что участие в корпоративной вечеринке для них просто путь наименьшего сопротивления, единственный способ удержать реальность на расстоянии, пусть всего только несколько часов, несколько дней.
В воспоминаниях о вечернем празднестве, как и в целом об этом дне, сплошные нестыковки и противоречия.
Один из опрошенных утверждает, будто Мэдофф удивил сотрудников, внезапно передвинув празднество на неделю раньше обычного. Но рождественская вечеринка состоялась в ту же неделю и едва ли не в тот же день, что и год назад, и даже сам Берни не смог бы в праздники снять популярный ресторан по первому требованию.
Одни говорят, будто за весь вечер Берни не произнес ни слова, забился вместе с Рут в угол бара, подальше от толпы, да так там и просидел. Других поразила «печать смерти на его лице», его «невидящий взгляд» – словом, Берни выглядел потрясенным, зажатым, «отрешенным». Но Скиллари помнит, что Мэдоффы вели себя как обычно, «будто им не о чем волноваться». С ней согласны двое других гостей из числа давних друзей – за исключением того, что Мэдофф вел себя, на их взгляд, пожалуй, чуть более эмоционально, чем обычно, охотнее обнимал и целовал родных и друзей. Рут тоже беседует с некоторыми сотрудниками, поневоле следуя заведенным ритуалам корпоративной вечеринки. Но ей, должно быть, нелегко держать себя в руках: примерно через час она уже хочет уйти. Мэдофф скажет потом, что они провели там «пару часов».
Все без исключения вспоминают «шведский стол с тако и гуакамоле, барную стойку и курсирующих по залу официантов с подносами холодной гранатовой “Маргариты”, две порции которой могут вырубить человека на весь вечер», – а одной порции явно достаточно для того, чтобы навсегда изгнать из памяти ясные, упорядоченные воспоминания об этом ирреальном вечере.
Помимо еды и напитков есть еще кое-что, одинаково запомнившееся всем гостям: ожидалось, что на празднике будут Марк и Эндрю Мэдоффы, но они так и не появились.
Возвращаясь вместе с женой к себе домой, Берни Мэдофф никак не ожидает, что ситуация уже выходит из-под контроля. Конечно, у сыновей было достаточно времени, чтобы выдать его, но пока ведь никто не явился с ордером на арест ни в офис, ни в его квартиру. Никто не позвонил с требованием явиться на допрос. Мэдофф уверен, что у него есть еще несколько дней и он успеет уладить кое-какие дела, прежде чем пойдет сдаваться.