Чардаш смерти
Шрифт:
– Дозоры у немцев всегда выставлены, – вмешался Лаврик.
– Der Schutz der Eisenbahn sind der SS, [3] – прилежно ответил пленный.
– Как часто патрулируют? Где выставлены посты?
Октябрина переводила. Пленный отвечал на все вопросы толково, без запинки.
– Вот предатель-то! Вот треплется! – рычал Лаврик.
Под скулами Гаврина ходили желваки. Он то и дело хватался за карабин, но сразу же откладывал – толстые рукавицы не защищали руки от стылого металла. Роман держал оружие на коленях. Внезапно интонации пленного
3
Железную дорогу охраняет СС (нем.).
– Погоди-погоди! – сказал профессор наконец. – Что же ты умолкла, Октябрина, он ведь что-то важное говорит. Так?
Октябрина смущенно уставилась на отца.
– Он бредит, папа.
– Он какие-то имена называл. Что-то о казнях. Так?
– Папа! По моему, он дурак. Я бы подумала, что спьяну бредит, но он трезв. А толкует о колдовстве. Антинаучный бред какой-то.
– Может быть, этот гм… господин соблаговолит повторить? – встрял интеллигент Низовский.
– Ну! Давай! – Лаврик ткнул мадьяра стволом в бок.
Пленный вздохнул и начал сначала. Октябрина переводила.
– Он говорит: у нас нет шансов. Даже если не сумеем взорвать дорогу – шансов всё равно нет.
– Шансов на что? – улыбнулся профессор.
– Он говорит, нам не спастись. На оккупационные власти работает самый известный в этих местах колдун. Он пугает, наводит … что?
– Отводит глаза. Так в старину говорили. И этот мадьяр имеет в виду именно морок, Октябрина Родионовна, – проговорил Низовский.
– Антинаучный бред! – фыркнул Родион Петрович.
Мадьяр же говорил безостановочно. Щеки его зарумянились. Глаза блестели.
– Теперь он говорит, что этот человек – колдун – одновременно является и врачом.
– Целителем. Я бы так это перевёл, – вставил интеллигент.
– Он говорит… – Октябрина немного помолчала, прислушиваясь к лепету мадьяра. – … этот человек ловит диверсантов. Таких, как мы. А находит при помощи колдовства. Бред какой-то!
– Was ist das? Beschreibung! [4] – проговорил профессор.
4
Как он выглядит? Описание!
– Он не может описать! – горячила Октябрина. – Говорит, колдун отводит людям глаза.
– Наводит морок! – вставил Низовский.
– Он говорит, колдун никого не убивает. Всех отвозит… Куда? Ты слышал, папа? Он говорит, в Семидесяткое. Он говорит, у колдуна трое помощников. Все на белых конях.
Услышав о белых конях, Лаврик вскочил на ноги.
– Помнишь, Ромка, я тебе рассказывал? Про мою тётку Василину Игнатьевну? Это которая в Бога верит. Она видела их, Всадников Апокалипсиса. Все на белых конях. Рожи у всех ужасные. Один с белой бородой. Это было в конце лета, когда я первый раз через линию фронта ходил.
– Я тоже слышал, – нехотя отозвался Роман, обращаясь к Родиону Петровичу. – В рапорт бабьи бредни включать не стал. Когда бомбы и снаряды на головы сыплются – ещё и не такое померещится.
– Да. У нас большие пробелы в агитационной работе, – вздохнул Красный профессор. – Есть ещё много недостатков. Но вы, комсомольцы, должны понимать…
– Я понимаю! – воскликнула Октябрина. – Бредни попов крепко засели в головах сельских обывателей…
– Тяпа! Мы не у матушки твоей на кухне, а на боевом задании! Перебивать командира нельзя, Тяпа!
– Не называй меня Тяпой!
– Боец Табунщикова!
– Я пять раз ходил через линию фронта. Наслушался разговоров о всадниках. Пока люди в Девице были живы, только и говорили о них. Только теперь там разговаривать некому!
Ей показалось, или Лаврик всхлипнул? Нет, это слишком крепкий морозец заставляется слезиться глаза.
– А я три раза ходил, – вставил Роман. – Слышал только сплетни. На самом деле, никто этих всадников не видел. Недостоверная информация!
– Вы оба непревзойдённые мастера перехода через линию фронта! – воскликнул Низовский. – Гроссмейстеры!
– Тише, тише, молодежь! – профессор поднял обе руки кверху, совсем как на лекции. – Ложимся. Ты, Адрей Давидович, будешь сторожить первым. Через час тебя сменит Роман.
Не обращая внимания на гневные взгляды отца, Октябрина улеглась рядом с Ромкой. Обняла его сзади за плечи.
– Не боишься, Тяпа? Вот папка заругает! – тихо спросил тот.
– Папа имеет на этот счёт твёрдую позицию, – так же тихо отозвалась она.
– Какую?
– Нас завтра могут убить…
– И что?
– А то! Можно обниматься. Вот что!
Их заставила умолкнуть команда старшего:
– Всем спать! Не сплетничать. Подъём на рассвете. Завтра надо дело сделать.
– Спокойной ночи, папа! – проговорила Октябрина, но её услышал, кажется, только Ромка.
Сам он так и не сумел уснуть. Всё слушал, как щиплет лучину Низовский да ворочается возле двери пленный мадьяр.
Мадьяр заискивающе посматривал на Красного профессора. Холодная ночь, проведенная возле щелястой двери, превратила его в синюшного доходягу. Шинелишка и башлык покрывал слой инея, подкованные железом сапоги примерзали на каждом шагу, а валенок мадьяр пока не сумел добыть и, судя по всему, уж не добудет. Давеча, согрев потроха кипятком и страшными сказками о колдуне, он разрумянился, но к утру его щеки снова сделались бледны, а недельная щетина покрылась коркой льда. Низовский бегал вокруг саней, делая вид, будто помогает Лаврику запрягать кобылу. Ромка укладывал в сани вещи, между делом прислушиваясь к разговору дочери и отца:
– Папа, а что с пленным?
– С пленным по справедливости, дочь.
– То есть?
– Ты читала приказ командующего фронтом?
– Да.
– Подпись ставила об ознакомлении?
– Я…
– Пленных мадьяр не бывает.
– Но…
– Мы все дали присягу, – Родион Петрович начинал злиться. – Зря я допустил это своевольство! Надо было отправить тебя за Дон! Одну! Боец Табунщикова!
– Я!
– Шагом марш следом за бойцом Низовским! К саням, в сани, за санями!