Чапаев-Чапаев

Тихомиров Виктор

Как только все обернулись к артисту, новенькая, пока никто не видит, легко запрыгнула на спину режиссеру, обвила его за шею тонкими ручками и, зажмурившись, быстренько расцеловала и даже немного погрызла его загривок. Затем удовлетворенно соскочила на землю и стала «руки по швам», в ожидание указаний.

Режиссер побледнел и покачнулся, но устоял.

41

Сценарист Володя привез артиста Ворона не из дому. Дома он его как раз не застал и велел было шоферу Реброву гнать на студию, чтоб заглянуть в буфет, не точит ли там артист лясы с коллегами, но увидал вдруг в окошко, как Ворон, спрятав лицо в воротник,

будто агент иностранной разведки, озираясь, выкатывается из дверей гигантской «общаги».

Семен еще и очки темные нацепил, чем только привлекал дополнительное внимание прохожих, поскольку совсем уж выглядел чистым шпионом.

Автобус резко тормознул прямо перед артистом, и выскочивший сценарист Володя преградил ему путь, делая одновременно приглашающий жест на дверь.

— Семен Семенович, прошу вас! Съемочки ведь срываем, — пропел он вибрирующим тенором, начавшим уже переплавляться в львиный рык.

— Володя, милый, я не могу без завтрака, — заныл Ворон, — маковой росинки…

— Устроит с икрой? — выхватил Володя из кармана завернутую в бумажные салфетки, прихваченную со вчерашнего студийного банкета, пару бутербродов.

На банкете в дирекции он оказался ошибкой, дверь перепутал, и тотчас с него удалился, поскольку сразу заметил там иностранцев, но рука как-то сама успела ухватить и бутерброды, и салфетки. Тем более икра к той поре уже успела как-то безвозвратно исчезнуть из продажи. Конечно, в следующий миг он об этом начисто позабыл за суетой.

Теперь он вдруг почувствовал бутерброды локтем и все вспомнил ради Ворона.

Семен обрадовался икре несказанно и даже несколько театрально проглотил скоренько первый бутерброд, забираясь в автобус, похвалил его в возвышенных тонах, тотчас откусил от второго, и завел было речь о вреде сухомятки, но тут они и подъехали к съемочной площадке.

…

Семен Семенович оказался в общаге не случайно. Дело было так: Когда Раиса уничтожала письма Ворону от поклонниц, тот одно из них умыкнул, метнув незаметно под скатерть, а после перепрятав в карман жилета.

Оставшись один, Ворон, не торопясь вскрыл конверт и с удовольствием погрузился в изучение содержимого, состоявшего из фотографии молоденькой девушки и письма. Фотография чем-то царапнула артиста за сердце. Что-то, при виде этих неловко накрашенных ресниц, зашевелилось на самом дне его души, забытое и слежавшееся, хотя лицо на фотографии не отличалось ничем особенным. Так, обычная, похоже, рыжеватая девушка, что было, отнюдь, не на вороновский вкус. Но как будто бы Семен знал ее когда-то, давным-давно, еще в детстве и говорил с ней о чем-то волнующем, да не договорил. И хоть, по всему судя, девушка эта была младше его втрое, показалось артисту, что она что-то важное о нем знает, что ему самому невдомек. Воображение почему-то нарисовало ему картину какой-то пыльной, уходящей в ржаное поле, как на картине Шишкина, дороги, на которой стояла эта девушка боком, и можно было с ней пойти куда-то за горизонт, в другую, менее суетную и более счастливую жизнь.

Письмо же было пылким и наивным, с множеством ошибок, но написано ровным, аккуратным почерком, примерно, как и все подобные бывают сочинения. Даже повторения некоторых мыслей трижды не удалось избегнуть автору этой эпистолы. Словом, далеко не так складно вышло, как у пушкинской Татьяны. В конце же письма Ворону назначалось, без надежды конечно на успех, свидание в конкретное время и в конкретном месте, у памятника Ленину.

И Семену, вдруг, очень захотелось пойти. Показалось ему, что это будет, как шаг в более молодые годы, когда он сильнее волновался из-за пустяков и дышал, как будто более

полной грудью, и все было еще возможно. Можно сказать, его ноги понесли. К тому же он очень захотел поехать на свежедоверенном Раисой «москвиче».

В те времена ездить на автомобиле было одно удовольствие. Машин на проезжей части почти не встречалось, а только велосипедисты, да пацаны на самокатах. Никого не удивлял и гужевой транспорт, во множестве производивший по ходу дела «конские яблоки». Водитель без риска мог выделывать любые фортели и выписывать на мостовой зигзаги, поскольку разметка была редкостью, как и светофоры. Пешеходы, видя автомобиль, полагали, что это шофер едет за своим начальником, ведь вся частная собственность осталась в прошлом.

Ворону конечно сразу пришла на ум поговорка про «седину в голову, и беса в ребро», тем более оба обстоятельства были налицо. И седину он видел в зеркальце заднего вида, и беса, как необоримую силу, осязал в области ребер и других близлежащих областях. Но фантазия его уже забежала далеко вперед, к «неизъяснимым наслажденьям».

Еще он только запускал двигатель, а уж почти натурально ощущал момент встречи и изумление юного создания, и все те свои излюбленные жесты и слова, которые он сможет употребить с несомненным успехом. Одни только темные иностранные очки можно было очень эффектно снимать изящным жестом или поправлять на переносице. Наконец, надо же было когда-нибудь воспользоваться и своим необыкновенным голосом в личных целях. Как тут было повернуть вспять? Да никак.

И артист, что называется, «поперся» на свиданье, прямиком ко всем известному памятнику Ленину.

Ленин, как и положено ему, простирал руку к необозримым горизонтам и недосягаемым далям светлого будущего. Девушка Соня, поскольку на сто процентов была уверена, что артист на свидание не явится, а просто она представит себе, что вот он пришел, и они разговаривают, и он так знакомо щурится, поправляет свою изогнутую, как запятая, челочку, и улыбается лично ей, а не целому кинозалу, для большего ощущения счастья купила эскимо на палочке. Эскимо же не могло помешать мечтам, оно и не мешало. Соня щурилась на Ленина, несколько заслонявшего солнце, и подлизывала эскимо. Тут и «москвич» какой-то подъехал сбоку и припарковался у газона.

Сперва Соня заметила, что Ленин будто нахмурился и покосился на нее явно неодобрительно. «Как каменный гость», — подумала она и в следующий миг увидала знакомую фигуру кинозвезды, выбирающуюся из «москвича». Сердце ее в последний раз стукнулось о ребра и замерло.

Как только Ворон выпрямился, его тотчас узнали все сидящие на других лавочках и принялись жадно рассматривать и привставать со своих мест, переглядываясь. Ведь появление кинозвезды в обычной обстановке делает окружающую действительность несколько как бы «кином». Тотчас начинает казаться, что сейчас начнут происходить вокруг интереснейшие события, возможно со стрельбой или мордобоем. Вот только артист откроет рот и что-нибудь эдакое промолвит, как все преобразится, потому что и окрестные дома, и маячившие перед глазами предметы сейчас уже, отчасти перестали быть узнаваемы.

Слава Богу, нравы у нас северные, не то, что в теплых странах, типа какой-нибудь Италии. Там кинозвезду без охраны не медля разорвали бы на части, или, по крайней мере, принялись бы орать и наскакивать, делая энергичные жесты. У нас не то. Обыкновенно, все только таращат глаза, максимум — привстают с мест, не решаясь даже попросить автограф, но руками по большей части без спроса не касаются.

Так что Ворон, сразу узнавший рыжеватую девушку, спокойно достиг скамейки и плюхнулся рядом, хоть и несколько поодаль.