Шрифт:
ЧАСТЬ 1
ЧАГОРА
Повесть
Смеркалось. Тайга, припорошенная тощим снегом, испуганно вздрагивала от протяжных окриков седого ворона, грозно метавшегося в гаснущем омуте заката.
Охотники торопили завьюченных лошадей: успеть бы до темноты к зимовью.
Когда конная тропа уткнулась в геологическую просеку, пролегшую через ощетинившуюся закопченным сухостойником гарь, Толя-Пузан заартачился:
—
Шедший в голове каравана Виктор Егоров остановился, поправил на воронке сбившуюся набок вьюшну, зачастил нервно:
— До пристанища рукой подать, а мы ночлежить?! — Окликнул маячившего позади Василия Бунова: — Эй, демократ, устал? Хватайся Пегашке за хвост…
— Спасибо за совет, — обиженно поблагодарил тот. — Сам переобуйся.
Пока Егоров препирался с товарищем, Толя-Пузан крадучись вынул из переметной сумы буханку хлеба. Откуда ни возьмись, вынырнул Буска с огрызком веревки на шее. Нагло уставился на вора желтыми мигалками: дескать, подобру поделись хлебушком, а то худо будет — растрезвоню, чем тут занимаешься.
Перед уходом в тайгу Егоров посадил никчемного Буску на привязь: зачем на охоте лишний рот? Кобель отжевал веревку, догнал караван и незаметно семенил позади, любуясь издалека на стройную сучку Зорьку.
Толя-Пузан зябко поежился, сунул буханку обратно и мстительно ухмыльнулся: «Сейчас отведаешь березовой каши, рахит…»
— Виктор, а Виктор? У нашего корыта прибыло. Буска объявился — не запылился!
По вкрадчивому голосу Толи-Пузана кобель сразу смекнул, в чем дело, но ему все уже было трын-трава. Он гордо выступил навстречу хозяину: вот он я! Хошь — казни, хошь — милуй.
Егоров сморщился, словно брусники-белобоки хватил.
— Что с тобой делать, погина колченогая, ума не приложу? На пароходскую цепь посадить?
— Этого зверя и железная клетка не удержит! — прыснул Василий.
Толя-Пузан сердито глянул на часы.
— Ого, бежит времечко…
Вот уже в небе брызнули в три звезды веселые кичиги, расплескалось по щетинистым каштакам ущербное цыганское солнышко, а пути, кажется, нет конца. Почти на ощупь шагали охотники по хрусткой тайге, осторожно ведя в поводу шатающихся от усталости лошадей.
Собаки бесшумно снуют впереди, старательно обследуют запашистые мышиные запуски, светящиеся натеки птичьего помета на валежинах, лукаво склабятся на пытающегося верховодить Буску.
— Слышь, мужики, — невесело пошутил Егоров. — Однако главным оружием на охоте будет ложка? Ешь — потей, работай — зябни, на ходу маленько спи. Бескормица. За целый день ни одной ягодки не попалось — весенним заморозком цвет пришибло…
Старое зимовье, прилепившееся к березовому сугорку напротив топкого калтуса, встретило хозяев распахнутой дверью и беспорядком.
— Поселковая шпана гостила, — определил Толя-Пузан, чиркая голубоватым лучом электрического фонарика
Подбадривая друг друга, охотники торопливо принялись за обычное: кто — лошадям корм задавать, кто — продукты лабазить, кто — ужин готовить. От простых грубоватых слов, которыми они перекидывались, веяло радостью обретения желанного пристанища, извечной тайной грядущих снежных переносов.
— Витя, — возбужденно тараторил Толя-Пузан, уплетая тушенку с макаронами. — Завтра с тобой займемся ремонтом избушки и дровами. Васюха коней в поселок отгонит.
— Лакея нашел! Сам отведешь. Не выболел, поди?
— Не кипятись, демократ. Ну куда Анатолий попрется со своим брюхом? Пока эта цистерна обратно прикатится, охота закончится, — разрядил обстановку Егоров. — Мог бы и я, конечно, с лошадьми управиться, да бегалки вдвое старше твоих. Принеси-ка лучше воды на утро, ближе к двери сидишь.
Ключевая струя звонко ударила о цинковое ведро, оно весело вспело, наполняясь лунным светом. Ушлый Буска припал на передние лапы, приглашая Василия к игре. Кобелю хотелось на всякий случай подружиться с ним, чтобы когда-нибудь, при кормежке, не быть обделенным. Охотник ласково потрепал подхалима за ухо и остерег:
— Смотри тут, шибко не заедайся, а то Пестря — мужик серьезный, сграбастает, мало не покажется.
Славная лайка — Пестря! И бельчонку вынюхтит, и соболишку не упустит. Сучка Зорька тоже не лыком шита. Василий глянул на нее с восхищением: «Молодчинка!» И занес ведро лунного света в зимовье, где печалился Егоров:
— Зря завезлись. Не выполним договор по сдаче пушнины. Неприятности будут…
Настырный Толя-Пузан категорически не согласился:
— На северных покатях должна уродиться голубица, позже цвела. И шишку прошлой осенью кедровка дивно в мох напрятала, и мышей в гари уйма. Куда соболь денется?
Повалились спать не раздеваясь. В щели сквозила звездная пыль: из пазов лесные птахи выклевали мох на гнезда. Василию достались дальние нары. Топилась печка — было сносно, прогорело — заворочался, завидуя товарищам: закутались в одеяла из сохатиной шерсти.
Кто замерз, тому и топить! Лязгая зубами, Василий выполз из-под вышарканной суконной дерюжки, стал торопливо щепать лучину.
Егоров радостно шепнул Толе-Пузану:
— Не выдюжил демократ, до утра кочегарить нанялся!
— Тише, обидится… — толкнул Толя-Пузан локтем.
Затряслись в шипящем хохоте, уткнувшись в изголовье немудреной постели.
Василий сердито хлопнул дверцей печки. Отогревшись, задремал, сидя на чурбане.
Было у охотников теплое зимовье. Сами ставили. И таежка была куда с добром: кедрач, сосновые боры, лиственничные охребтины…
Появился охотовед Солов — прибрал к рукам, а чалдонам сунул эту развалюху с гарями вокруг и чагорой — непролазным ольшаником и хвойным подростом. Еще и погалился: