Чака
Шрифт:
— Нет, отец мой.
— Так как же ты оказался в плену?
И тут Чака, поначалу сомневавшийся в искренности Мсимбити, удостоверился в том, что человек этот вознамерился говорить только чистейшую правду, ибо, никем не принуждаемый, он признался в совершении тягчайшего преступления — краже скота. Оказалось, что именно за это он был схвачен белыми.
— А как же ты, пойманный на месте преступления, избежал казни?
И тут Мсимбити поведал такое, что Чаке сразу стало понятно, почему приведший своего гостя индуна отказывался верить ему: белые вместо того, чтобы казнить преступника, сохраняют ему жизнь, но лишают свободы, запирая в каменные здания, и содержат в невыносимых условиях. Более того, здания эти находятся на острове, со всех сторон
— Но ты все же бежал, чтобы предстать перед нами? — усмехнулся Чака.
— Я бежал, отец мой, но только не с этого острова.
Из рассказа Мсимбити следовало, что белый вождь, поставленный над заключенными, передал нескольких из них, тех, кто научился понимать язык белых, другому вождю, который командовал судном — а это такой деревянный дом, в котором плавают по морю. Тот же, в свою очередь, отдал Мсимбити другому белому индуне, который тоже имел свой морской дом. Шестеро белых людей вместе с Мсимбити решили высадиться на берег, но лодка опрокинулась и разбилась о прибрежные камни. Четверо белых утонули, а двоим удалось добраться до берега. Причем одного из них на берег вытащил именно он — Мсимбити. Оба этих белых были индунами, судя по тому, как властно покрикивали они на остальных. И вот тут второй белый, тот, что сумел спастись своими силами, неожиданно набросился на Мсимбити с кулаками. Понимая, что он находится в стране дружественных зулу, о которых ему еще дома рассказывали столько хорошего, Мсимбити воспользовался первым удобным случаем и сбежал от белых.
— А как же ты спасся, да еще помог спастись белому, если белые, привычные к морю, утонули? — спросил Чака.
— Я вырос на морском берегу и умею плавать.
— Это можно проверить, — произнес Чака не предвещавшим ничего хорошего голосом и тут же приказал нескольким воинам бросить Мсимбити в реку, выбрав для этого местечко поглубже. Люди зулу, перебирающиеся через реки только при помощи плотиков из камыша, поняли, что лгун попался в ловко расставленную ловушку. Но он не проявлял никакого беспокойства. Поглядеть на расправу с ним отправились даже несколько индун из ближайшего окружения Чаки. Однако неунывающий Мсимбити, брошенный довольно бесцеремонно в воду, сначала скрылся под водой и пробыл там так долго, что разочарованные зрители собрались было уйти, но потом появился на поверхности и поплыл сначала по течению, а потом, к всеобщему изумлению, и против течения. Добравшись до стоящих на берегу стражников, он как ни в чем не бывало выбрался на берег, отряхиваясь как собака и добродушно улыбаясь.
Чаке тут же доложили об этом, и он, окончательно поверив рассказу Мсимбити, наградил его почетным прозвищем «Пловец» и приказал ему остаться в Булавайо, рассчитывая воспользоваться им как переводчиком.
Злоключения Мсимбити, правдивость рассказа о которых ему пришлось подтвердить столь необычным образом, имели свою предысторию.
В далеком Лондоне Британское адмиралтейство решило отправить гидрографическую экспедицию для обследования юго-восточного побережья Африки. Экспедиция эта, возглавляемая капитаном Британского королевского флота У. Оуэном, вышла из Вулвича 10 января 1822 года, а из Кейптауна — 31 августа того же года и прибыла в бухту Делагоа 27 сентября.
Во время стоянки в Кейптауне капитан Оуэн получил для использования в качестве переводчиков и грубой рабочей силы несколько заключенных из тюрьмы на острове Роббен. Среди них был и уже известный нам Джекот Мсимбити, которого англичане вскоре «перекрестили» в Джекоба.
Завершив работы в бухте Делагоа, Оуэн вернулся 27 июня 1823 года в Порт-Элизабет, чтобы пополнить запасы продовольствия. Пока грузился корабль Оуэна, в порт вошел принадлежащий Джеймсу Сандерсу Кингу бриг «Солсбери», который был зафрахтован торговой компанией, возглавляемой Ф. Дж. Феруэллом и А. Томпсоном. Феруэлл, некогда и сам лейтенант Британского королевского флота, потом, отказавшись от военной карьеры, стал купцом. Теперь этот почтенный негоциант решил вложить свои
Оказавшись из-за излишней горячности Томпсона без переводчика, Феруэлл не сумел наладить контакта с жителями побережья и с большим риском вынужден был вернуться на борт брига. На обратном пути погода благоприятствовала мореплавателям, и им удалось наконец войти в Порт-Наталь и стать на якорь у острова, который в честь этого события был назван островом Солсбери.
Здесь они расположились на длительную стоянку, и Кинг, во исполнение данного им Оуэну обещания, произвел промеры глубин бухты.
Скорее всего именно в это время и произошло окончательное сближение Кинга и Феруэлла. Во всяком случае, торговая компания теперь освободилась от одного из компаньонов и вместо «Феруэлл, Томпсон и K°» могла именоваться «Феруэлл, Кинг и K°».
Итак, мужественные негоцианты вернулись в Кейптаун с готовым планом, согласно которому они и разделили обязанности. Чем занялся Томпсон, мы не знаем, но Кинг с первым же попутным судном отправился в Лондон, дабы заинтересовать британское правительство перспективами развития торговли на восточном побережье Африки. Феруэлл с той же целью принялся бомбардировать проектами местные власти. Правда, не очень рассчитывая на Кинга, он взял себе в компаньоны некоего Генри Фрэнсиса Финна.
Компании по эксплуатации ресурсов восточного побережья Африки возникали весьма легко, компаньоны вступали в содружества и расторгали союзы без особых колебаний, но это отнюдь не свидетельствовало об их легкомыслии или пренебрежительном отношении к «высоким целям». Просто в этих краях «бремя белого человека» взваливали на себя те представители «строителей Британской империи», которые никак не могли тягаться со своими коллегами, осевшими в иных, уже освоенных районах земного шара. У тех уже были сделаны капиталовложения, в Лондоне открыты солидные конторы, а в банках — не менее солидные счета. На конкурентов они смотрели настороженно, а «вольным стрелкам», которым, кроме собственной, замешенной на авантюризме предприимчивости, нечего было вложить в дело, нетрудно было и на рее повиснуть.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что мистер Феруэлл так легко менял компаньонов. Не будем же удивляться и тому, что, отправляясь в Англию, Кинг не передал карт Оуэна со своими коррективами представителю морского ведомства в Кейптауне, а повез их в Лондон. Там он, ничтоже сумняшеся, объявил себя автором привезенных карт. Адмиралтейство приняло отважного исследователя с распростертыми объятиями и, дабы поощрить здоровую инициативу, присвоило Д. С. Кингу звание лейтенанта Британского королевского флота.
Не дремал тем временем и Феруэлл. Он вручил губернатору колонии лорду Чарлзу Сомерсету прошение, в котором, поплакавшись на предыдущую неудачу, выражал непреклонное стремление сделать «новую попытку в надежде, что, устроив там (в Порт-Натале. — М. Б.) стоянку, мы сможем вести товарообмен с туземцами, а это, в свою очередь, приведет и к иным выгодам».
Лорд Чарлз не устоял перед такой перспективой и дал свое губернаторское благословение, с тем, однако, непременным условием, чтобы общение с туземцами было дружелюбным и честным. Новоявленным колонистам запрещалось, кроме того, приобретать какие-либо территории. Оговорка эта носила чисто формальный характер — уж слишком хорошо было известно лорду Чарлзу, какого типа негоцианты ведут коммерческие дела у него в колонии.