Цейлонский графит
Шрифт:
И названия их нравились ему: бриллиант-грюн, метилвиолет, родамин, фенолфталеин, эозин.
Эти сложные названия ему было почему-то легче произносить, чем обычные английские, а особенно французские слова.
– - Родамин, родамин...
– - несколько раз повторил он.
Потом новый химик перешел к другому шкафу. Какое удовольствие смотреть и нюхать, щупать, гладить все это!
Вот привезенные из Средней Азии дощечки арчи, темные листочки шеллака, копал, комья демаровой смолы, похожая на жемчуг аравийская камедь, трагант.
Ему не хотелось выходить
Он посмотрел на часы -- нужно собираться. Он ведь хотел поехать на Кузнецкий мост купить английские и французские газеты, потом надо было пообедать, написать письмо, и затем он решил свои вечера посвящать занятиям по философии, каждый день не менее трех часов. Вот уже неделя, как он составил программу, достал книги и все же ничего не делает, забрел в какой-то сад, два раза был в кинематографе, позавчера ходил в оперный театр на большой площади. Впрочем, в театре он был в субботу. Он уже начал путать дни недели. Да, это было шестого числа. Вот! Сегодня -- десятое. Как раз десятого он начнет. И новый химик закрыл шкаф.
Он подошел к своему столу, чтобы сложить бумаги и поставить тигли в эксикатор. Но бумаги на его столе были аккуратно сложены, поверх них лежала тяжелая стеклянная линейка, которой графили лабораторный журнал. И прокаленные тигли стояли в эксикаторе.
Новый химик гортанно крикнул, оглянулся, сделал страшную рожу. Потом он высоко подпрыгнул, но опустился на пол совершенно бесшумно, точно прыгал босиком на мягком песке. Он запустил себе палец в нос, оскалился, высунул язык, рассмеялся, погрозил кому-то кулаком и пошел к двери.
Лаборатория осталась пустой, было совсем тихо, и только в вытяжном шкафу потрескивал остывающий муфель. Да, в лаборатории стало пусто, и некому было подойти к окну посмотреть, как пришел вечер. Фабричный корпус, точно гудящий корабль, высился над шумными улицами и площадью заставы; белая пыль висела в воздухе, а там, над шоссе, пыль была оранжевой, -- казалось, что это лежит громадный золотой столб, полупрозрачный и легкий, в котором стоят деревья и движутся, как водяные пауки, автомобили.
Солнце коснулось края земли, глянуло на город снизу вверх, и вдруг на всех окнах домов заиграли, натянулись фиолетовые и оранжевые пленки мылыйлх пузырей, а по кирпичной стене фабрики потек густой сок раздавленных вишен.
А когда над улицами нависли прогибающиеся гирлянды фонарей, в лабораторию вернулся Кругляк. Он был весь мокрый от пота, и лицо его было грязно.
Кругляк зевал, чесал голову. Ему очень хотелось спать. Вдруг, спохватившись, он поднял телефонную трубку.
– - Это ты, Людмилочка?
– - спросил он.
– - Да, да, я. На второй мы опоздали, а третий кончается в половине первого. Может быть, ты просто зайдешь ко мне? Совсем не поздно. Только десятый час. Жалко, что хороший вечер? Вот потому, что он хороший, ты приходи. Ну, чтобы не было душно, я открою форточку. Мало ли что, я тебе почитаю вслух Chemiker Kalender. Нет, кроме
Он встал, потянулся так, что скрипнул весь, как дверь, и сказал, обращаясь к портрету Менделеева:
– - Честное слово, все было бы хорошо, но провожать ее домой в половине третьего ночи, когда нет денег на такси, а утром в восемь часов нужно быть на фабрике, -- это такое удовольствие!...
– - и он махнул рукой.
Менделеев ему ничего не ответил.
IV
В четыре часа дня в кабинете директора н техническое совещание. Первым на повестке стоял вопрос "Положение с графитом". Итээры входили в. кабинет и рассаживались на принесенные из канцелярии стулья. Они проходили через бухгалтерию и плановый отдел в своих грязных спецовках и снисходительно поглядывали на франтовски одетых экономистов и плановиков.
Анохин и Левин, собиравшиеся ехать на пляж, шепотом уговаривали главного
механика и заведующего механической мастерской старика Бобрышева, уступить им стулья возле двери, чтобы можно было незаметно уйти.
– - Пересядьте на диван, вам же будет удобно, -- с мольбой говорил Левин.
Но упрямый главный механик, которого прозвали Нониус, спокойно отвечал:
– - Мне тут хорошо, не беспокойтесь, -- а Бобрышев, делавший всегда только то, что делал главный механик, молча улыбался всем своим ярко-розовым лицом и тряс седой головой.
– - Да брось их!
– - сердито сказал Анохин.
– - Ты не видишь: они думают, что едут в трамвае, -- и, усаживаясь на диван, он пробормотал: -- Дубье, скоты! Недаром у нас каждый день по два станка становятся в ремонт.
Пришел Патрикеев. Его окружили, и он начал громко, стреляя во все стороны шрапнельками слюны, рассказывать, что наркомат отказал в лицензии на цейлонский графит и предложил перейти на отечественное сырье. Он хлопал по спине мастеров графитного цеха, наклоняясь то к одному, то к другому, обнимал их за плечи, заглядывал в глаза и спрашивал:
– - А, милый, как вы на это смотрите?
– - Видеть не могу, как он подлизывается к мастерам!
– - сказал Левин.
– - Он их боится как огня, -- ответил Анохин.
Потом пришли Квочин и секретарь ячейки. Патрикеев подошел к ним. Они втроем сели за стол и начали негромко разговаривать между собой.
Все собравшиеся старались расслышать, о чем говорят за столом; может быть, Патрикеев как раз в эту минуту шепчет Квочину: "Невозможно! Сегодня по его вине опять запороли сто гросс "Тип-Топа!"
А Квочин зевает, согласно и равнодушно кивает головой: "Конечно, выговор в приказе!" И секретарь добавляет: "Строгий при этом, да еще с предупреждением". Но все расслышали, как секретарь Кожин сказал:
– - Хотя бы дождь пошел.
– - Что ж, начнем, что ли?
– - спросил Квочин и, обведя глазами сидящих, кивнул главному механику и постучал пальцем.
– - Кругляка еще нет, -- сказал Кореньков, мастер по размолу графита.
– - Тридцать человек не будут ждать одного Кругляка, -- сердито сказал Патрикеев.