Цепи грешника
Шрифт:
Мне вдруг стало понятно, как сильно я ее любил. В отрыве от бытовых проблем. В отрыве от семейных распрей, в отрыве от всего того, что влияло на отношения с ней раньше. Ее семья меня ненавидела, смотрела на меня свысока, но теперь никто не мог помешать.
Никогда нельзя давать родственникам лезть в отношения. Иначе ничем хорошим это не закончится.
— Приятно на это смотреть, — одобрил Барвэлл. — Когда-то у меня тоже была любовь.
— Что происходит? — хмуро спросил я, оторвавшись от Маши.
— Не волнуйся, —
— Чего? — я чуть челюсть от удивления не обронил. — Как это, на нашей? Он же ангел!
— А у ангелов нет эмоций и сердца? — спросил Барвэл, сцепив пальцы в замок. Брони на нем не было, но выглядел он внушительно. Мускулистый, мощный, белая офицерская рубашка едва не разрывалась. — Мы ведь тоже чувствуем. И поверь, далеко не каждого устраивает установленный Алланделом порядок.
Верилось слабо. Ангелы выглядели кончеными фанатиками, по самую макушку поглощенными идейными соображениями любимого диктатора. Тяжело допускалась мысль, что прихвостням Алландела кого-нибудь жалко, кроме себя.
— Думаете, я вам так легко поверю, обер-офицер?
— Он пальцем меня не тронул, — сказала Маша. — И защищал от посягательств сослуживцев.
— Присядьте, оба, — Барвэлл пригласил нас за стол.
Мы уселись в гостевые стулья, и наблюдали, как Барвэлл разливал чай по стеклянным чашкам. Стеклянные чашки — дорогое удовольствие, доступное лишь аристократам. Непонятно, трофейные чашки, или нет. Если нет, то Барвэлл не просто обер-офицер. Он еще и представитель знати. Знать. Офицер. Сострадание людям.
В голове не укладывалось.
Обычно, высота социального положения ангела соответствовала силе ненависти к другим расам. Такая вот линейная зависимость.
От чая приятно пахло целебными травами. И был он густого зеленого цвета. Вид не очень аппетитный, но на вкус оказался ничего — сладкий. Сладкий даже без сахара.
Барвэл достал из ящика стола пару порций офицерского ужина, которые взял для нас в столовой, и поставил перед нами. Хорошо прожаренные куриные ножки с овощами. Остывшие. Но я так давно не ел нормальной еды, что мне было абсолютно все равно.
Я с огромным удовольствием разжевывал мягкое мясо и золотистую хрустящую корочку. Чувствовать мясные волокна на языке — сказка. У меня рот слюной моментально наполнился. Обглоданную косточку положил на тарелку, и удовлетворенно выдохнул. Маша же не торопилась. Она ела изящно, медленно, откусывая небольшие кусочки и тщательно их прожевывая. При этом почти не пачкалась.
Как у нее так получалось? До сих пор не понимал.
Барвэлл терпеливо дождался, когда мы насытимся, и, когда Маша оставила косточку на тарелке, сказал:
— Мы можем хорошо относиться к людям. На моем примере это видно. Но, к сожалению, у Алландела намного больше последователей, а противники его правления крайне малочисленны.
Интересно. Можно было догадаться, что оппозиция существовала в Антерре, но чтобы вот так, среди ангелов…. Удивительной казалась способность ангелов к состраданию, верилось в нее слабо, но интерес Барвэлл вызвал. И мой, и Маши.
— К чему вы клоните? Вы хотите свергнуть Алландела?
— Не только я. Мы помогаем «Серым перьям» тайно бороться с его режимом. Вытаскиваем из Цивсау заключенных под видом убийства. Вывозим в лес, а там отпускаем в Скид, чтобы укрепить «Серые перья». Конечно, это добровольно, — пояснил Барвэлл, сделав глоток чая, и поставив чашку на стол. — Но после пережитого в Цивсау желающих уйти на вольные хлеба остается мало. Я помогу тебе и твоей возлюбленной сбежать.
— Но бегство меня не устраивает, — вмешался я. — Мне хочется перевернуть это место вверх дном. Хочется, чтобы сбежали все.
— Хочешь поднять бунт? — Барвэлл вскинул брови. — Мне еще никто такого не предлагал. Но есть сложность — если лагерь разрушить, то будущих военнопленных разбросают по другим лагерям, где я уже не смогу помочь им сбежать. А так хоть кто-то спасается. От десяти до двадцати человек в сутки.
— А так можно спасти хотя бы тысяч 5. Разом. Да и никто не разрушит ваш лагерь. Можно подумать, Таламриэль не захочет отстроить свой маленький рай снова. Уверен, заключенным не нравится так жить, и они лучше попытаются сбежать, чем погибнут в муках.
— В людях сильна воля к жизни, — поспорил Барвэлл. — Не к свободной жизни. А просто к жизни. Другими словами — они боятся смерти настолько, что готовы умирать в муках и в каторжных условиях.
— Так, а зачем вы нас сюда позвали?
— Чтобы помочь уйти со следующей партией беженцев. Вы с крыльями. И вам тут долго не прожить. Потому вы нуждаетесь в помощи в первую очередь.
— Нет, подождите, — упорствовал я. — Мы можем попытаться спасти целую кучу народа. Достаточно дать мне доступ к складу отобранных музыкальных инструментов. Достаточно дать возможность вооружить заключенных. Несколько тысяч заключенных. Тогда мы сможем сломить оборону Цивсау. Маша пусть уходит, а я останусь здесь, и помогу людям сбежать.
— Я никуда без тебя не уйду, — возразила Маша.
— А вы сильны в военной стратегии, чтобы ломать ангельскую оборону?
— Я нет. А вы — да, — спокойно ответил я. — С вашим знанием оборонительных позиций, с пониманием гарнизона и вооружения, мы сможем справиться. Вот скажите, отобранных музыкальных инструментов со склада хватит, чтобы прорваться?
— Гм, — Барвэлл задумался. Мне удалось его заинтересовать, а это многого стоило. Маша глядела на меня восторженно, будто бы я разительно изменился в ее понимании. Мне самому было непривычно желание спасти всех, а не только себя, или тех, кто выгоден.