Цепь
Шрифт:
Рурке присвистнул.
— Твоя правда, — согласился он. — Ладно, пусть тебе нельзя, но мне-то, черт возьми, можно.
— Нет. Оставь эту затею, Том.
— Вы с Мэри выберетесь куда-нибудь на вечерок. Лучше всего в небольшой ресторанчик вроде «У Николь» или «У Полы» — надо, чтобы вас запомнили. Когда вернетесь домой, дело будет сделано, а у тебя — отличное алиби.
Голд допил свое пиво.
— За нас эту работу никто не сделает, Брайен. Надо самим постараться.
— Ну я — еще куда ни шло. Куда ни шло. Но ты-то здесь при чем? Нет, это нехорошо.
— А что, если этот пес и дальше будет рвать детей? Это хорошо?
Голд молчал, и Рурке потрепал его по колену.
— Ты правда укусил эту тварь за ухо?
— А что мне оставалось?
— И откусил?
— Нет.
— Но кровь показалась?
— Да, что-то такое во рту ощутил.
— Тебе это доставило удовольствие, верно? Не виляй, Брайен, скажи откровенно. Доставило?
— Ну, некоторое удовлетворение, не скрою, испытал, — признался Голд.
— Ты жаждешь справедливости, — подытожил Рурке. — Я это понимаю. И ценю. Дело, конечно, твое. Но мое предложение остается в силе.
Голд понимал, что про нацистов с собаками Рурке брякнул без задней мысли: он всегда их поминал, когда хотел кому-нибудь досадить. И все же слова родственника не шли у него из головы. Перед глазами вставала картина, и раньше тревожившая его воображение: свора обезумевших от злобы собак гонит колонну евреев по железнодорожной платформе.
Отец Голда был евреем, но родители разошлись, когда сын еще не вышел из детского возраста, и мать воспитала его католиком. Голд не любил свою фамилию, ему казалось, что она делает его смешным в глазах других людей. Слыша ее, невольно думаешь о золоте. Носить такую фамилию пристало денежному мешку, а не бедолаге, чьи дела идут из рук вон плохо. Чернокожая ребятня, заскакивая в его видеосалон, похоже, именно так и думала. Мальчишки с преувеличенной вежливостью величали его «мистером Голдом», произнося фамилию так, словно та сама по себе была величайшей драгоценностью. Если не хватало денег на видеопрокат, некоторые даже отваживались просить, чтобы он простил им разницу, а получив отказ, удивлялись. Припаркованная у магазина старенькая «Тойота» приводила мальчишек в глубокое изумление и являлась предметом пересудов: ну почему он при таком богатстве не купит себе приличную тачку? Как-то вечером одна девочка, стоя с приятелями у прилавка, предположила, что Голд держит свой «Кадиллак» дома, опасаясь, как бы тот не угнали. После ее слов мальчишки, до того бесцельно слонявшиеся по магазину и валявшие дурака, вдруг разом притихли, будто наконец им открылась истина.
«Кадиллак». Как бы не так!
После нескольких лет духовного отчуждения Голд вернулся в лоно католической церкви и теперь каждую неделю ходил к мессе, дабы укрепить свою слабую веру, хотя и понимал, что в глазах прочих прихожан остается евреем. А как относиться к этому, он не знал. Голд еще в юности замечал за собой некоторые особенности, которые считал специфически еврейскими, хотя и не слишком отличался от своих ровесников, преимущественно ирландского происхождения, включая и его двоюродных братьев. Педантизм, упорство, любовь к классической музыке, склонность к морализаторству, неприятие алкоголя и насилия. Все эти качества он находил вполне приемлемыми. Но были и другие, менее похвальные, и он подозревал, что они тоже проистекают из его еврейства. Разъедающая душу самоирония. Приступы парализующего волю скептицизма. Физическая неуклюжесть. Стремление самоустраниться или даже сдаться, когда имеешь дело с агрессивными людьми или неблагоприятными обстоятельствами. Голд знал, что, думая так, разделяет взгляды антисемитов, боролся с собой, но без большого успеха.
В вызванной Рурке к жизни знакомой картине — собаки конвоируют колонну евреев — Голд ощутил покорное смирение; в себе он это качество ненавидел. Он понимал, как несправедливо упрекать этих людей за то, что они не борются со злом: их наивность мешала им осознавать очевидное. Но, понимая это и зная, как им было тяжело, как они были голодны и напуганы, Голд не мог не задаваться вопросом: почему никто из них не набросился на охранника, не отнял винтовку и не прихватил с собой на тот свет нескольких ублюдков? Почему не попытаться что-нибудь сделать? Понимая всю жестокость и несправедливость этого вопроса, Голд все же продолжал его задавать.
На этот раз ожившая в памяти картина заставила Голда задуматься, почему бы тот же вопрос не задать себе. Почему он ничего не предпринимает? На его родную дочь напала собака, лишь по чистой случайности не изуродовав ей лицо. Жуткая сцена постоянно стояла перед глазами Голда, и он физически
Однажды поздно вечером он подъехал к парку и остановил автомобиль напротив дома, где жили хозяева собаки. Дом в колониальном стиле, с мансардой и слуховыми окошками — дорогой особняк, как и большинство домов вокруг парка. Нетрудно догадаться, почему полицейские вели себя так робко. Это тебе не какой-нибудь притон, где торгуют наркотиками, — прибежище темных личностей и преступников. На внушительных размеров зеленой двери — массивное медное кольцо, в холле — сверкающая дорогая люстра, широкая лестница с впечатляющими балясинами и тускло поблескивающими перилами. Все здесь говорило о том, что хозяева особняка в дружбе с представителями закона. Послушайте, собаке ведь тоже надо поразмяться. А те родители, что оставляют свое чадо без присмотра, пусть пеняют на себя. Есть такие типы — их хлебом не корми, дай только поныть.
На помощь полицейских Голд больше не рассчитывал, но их поведение было ему хотя бы понятно. А вот людей, допустивших, чтобы случилось такое, он не мог понять. Они не принесли извинений и даже не поинтересовались самочувствием Анны. Похоже, хозяев совсем не беспокоило, что их пес — потенциальный убийца. Голд приехал сюда со смутным желанием повидаться с хозяевами, объяснить им, что же все-таки произошло и как им надо поступить. Куда там — его и на порог здесь не пустят. Какая наивность с его стороны!
Тем же вечером Голд позвонил Рурке и сказал, что принимает его предложение.
Рурке настаивал, чтобы Голд в назначенный вечер пошел с Мэри в ресторан. Он мысленно выстроил эту сцену, как опытный режиссер: они двое поднимают бокалы с шампанским за успех предприятия, а он тем временем вершит справедливый суд.
Но Голд от такого варианта наотрез отказался. Они не посвятили Мэри в свои планы, и Голд не мог представить, как он просидит с женой три часа за одним столом, не обмолвившись и словом о происходящем. Жене все это, конечно, не понравится, но изменить что-либо не в ее власти, и лишнее знание принесет ей только ненужное волнение. По вечерам Голда в магазине подменял студент по фамилии Симс, он работал все дни, кроме вторника — в этот день у него был семинар. Рурке не скрывал своего разочарования — спектакля не получалось, — но все же согласился: что ж, он проведет операцию во вторник вечером.
Утром в тот день пошел снег, а потом посыпалась ледяная крупа. Улицы и тротуары покрыл гололед, и покупателей было мало. Как обычно, на установленном над прилавком мониторе транслировался новый фильм. Голд с трудом следил за сюжетом — мешали безобразная музыка и лихорадочная смена кадров; он бросил смотреть фильм на середине, даже не удосужившись поставить другую кассету. В магазине воцарилась непривычная тишина. Наверное, поэтому редкие покупатели вели себя не так, как обычно: не слонялись по магазину, не болтали между собой, не перешучивались с Голдом, а просто делали покупки и быстро уходили. Голд попробовал было читать газету. В 8.30 позвонила Анна и сообщила ему, что победила в школьных соревнованиях. После ее звонка Голд увидел в окно, как на другой стороне улицы, у входа в кафе «Домино», завязалась драка. Двое мужчин, пьяных или нанюхавшихся какой-то дряни, колошматили друг друга, а потом один, неуклюже замахнувшись, повалился на второго, и они вместе рухнули на лед. Посыльный и кто-то из поваров вышли на улицу, помогли бедолагам подняться и развели подальше друг от друга. Голд разогрел в микроволновке оставшийся от воскресного обеда бифштекс под соусом «Чили» и неторопливо поел, глядя, как мимо окон едва ползут машины и бредут, втянув голову в плечи и стараясь не поскользнуться, пешеходы. Мэри щедро насыпала тмину в «Чили» — как раз по вкусу Голда. На лбу проступил пот, и Голд снял свитер. Еле слышно пощелкивал радиатор. Над головой слабо гудела длинная лампа дневного света.