Цепь в парке
Шрифт:
И снова наступает молчание, в котором притаилась смутная угроза; она исходит от припухших глаз Изабеллы, от ее бурного дыхания, натягивающего сиреневое платье на груди, тревога чувствуется даже в том, что она не притрагивается к еде, и в том, как судорожно дышит рядом с ней неподвижная, массивная глыба цвета хаки. Пороховой шнур поджигает тот же самый близнец.
— А эти МП стреляют в спины наших солдат, чтобы те стреляли вперед? Значит, там на каждого солдата полагается свой МП? — глядя в потолок, кротким голоском спрашивает он.
Папапуф бросает на
— Все-таки странно, зачем на войне полиция? Все равно что набрали бы, к примеру, таких ребят, которые заставляли бы нас драться с ирландцами, а если ирландцы на нас не нападали бы, сами напали бы на нас сзади. Почему ты пошел в МП?
Поль продолжает есть, как будто ничего не слышал.
— Эй вы, оба, — поспешно говорит мама Пуф. — Вы, кажется, уже кончили? Идите-ка погуляйте.
— Но он же нам не ответил. Кто же нам объяснит, если он не может?
Близнецы начали военные действия и теперь ждут, раскрыв рты, твердо намереваясь во что бы то ни стало добиться ответа.
— Мама же велела вам идти в сад. Ну-ка, живо! — прикрикивает на них Папапуф, у которого отпала охота веселиться.
— Это вы рассказываете им подобные истории? — сухо спрашивает Поль.
Никто не отвечает. Он отталкивает тарелку и хватает Изабеллу за руку.
— Идем. Кофе выпьем в ресторане.
— Если захочу, пойду.
Жерар гордо поднимается и, вытирая рот, заявляет тоном, которого за ним еще не знали — нетерпеливым и властным:
— Если захочет, пойдет. Слышал, Поль? А те, кого сюда приглашают, не встают из-за стола, не доужинав.
— Черт побери! МП следит, чтобы солдаты не дрались между собой. Могли бы и сами им это объяснить.
— И для этого тебе нужен револьвер? — с презрением спрашивает Изабелла.
— А ты думаешь, пьяные солдаты в игрушки играют? И как быть со штатскими, их ведь тоже надо защищать?
— Значит, сегодня ночью ты будешь защищать штатских? — тихо спрашивает Папапуф.
МП снова плюхается на стул и так злобно впивается в пирожное, что кажется, вот-вот проглотит вместе с ним собственные зубы.
Близнецы смеясь убегают в сад.
— Мне сегодня надо пораньше лечь. Завтра к семи на работу, — через силу, запинаясь, как-то безнадежно говорит Изабелла.
Поль продолжает срывать свою злость на пирожном. Жерар уже с порога кричит.
— Идете, ребята?
Прохладная ручка Джейн тут же оказывается в его руке, ему не терпится остаться с ней наедине, он изголодался по пароходу, по человеку в голубом, по игре, когда Джейн становится такой настоящей, такой доверчивой и так сильно пугается, что засыпает у него на плече, а он сидит и стережет все золото мира.
— А может, и правда у него есть двухместная подводная лодка? В воде, наверное, всегда темно? — спрашивает она, стискивая его пальцы своими, липкими от коричневой конфетки.
— Не возвращайтесь слишком поздно, дети. Порт не место для ночных прогулок.
Мама Пуф без труда обнимает их обоих одной рукой и облизывает, как кошка своих котят. Мяу
— По-моему, сегодня будет полнолуние, — говорит Папапуф и тоже встает из-за стола.
— Я с удовольствием пошла бы с вами. Я так давно не видела, как отходят пароходы.
Голос Изабеллы звучит издалека, из такого далекого далека, даже не из груди, на которой вот-вот лопнет сиреневое платье. Она тоже встает, и он замечает, что она сегодня не надушилась.
А Поль все еще жует пирожное, глаза у него злые, сизо-стального цвета, такого же, как револьвер.
— Деньги на трамвай у вас есть? — спрашивает Жерар, высаживая их у пристани, и, не дождавшись ответа, трогается с места, потому что за ним выстроился целый хвост машин. Вечно у него времени в обрез, вечно спешит на работу, не выпуская из рук баранки.
Пароход ярко освещен, он похож на новогоднюю елку, которую зажгли среди бела дня, ведь солнце только-только начинает садиться по ту сторону реки, и мосты купаются в розовато-пепельной дымке, и воздух так же невесом, как ручка Джейн в его ладони, нежная, точно заснувшая птичка.
И даже тяжелый каркас зеленого моста, уткнувшегося в остров, словно парит между небом и рекой, а в фарах машин, идущих из-за города, блестит солнце.
Перед большой дырой на носу парохода выстроилась вереница машин, они въезжают туда одна за другой, долго прождав своей очереди. А кругом мужчины и женщины, по виду иностранцы, разговаривают по-английски, очень громко, гнусавыми голосами. Они ищут голубую машину, но ее нет и в помине. Несмотря на жару, у многих женщин, даже молодых, на плечи накинуты меховые горжетки, и ходят они поэтому чуть откинув головы назад, словно боятся, как бы зверек не сбежал от них. А может, им просто трудно шагать на высоких каблуках, потому что пристань вся в ямах.
— Тут полно американцев, — объясняет Джейн. — У кого еще может быть столько денег?
— А куда он плывет?
— Не знаю. У них это называется «Сагенейский круиз». А пароходы каждый раз разные. Но зачем они берут с собой машины, никак не пойму.
— Чтобы они не плакали. Машина, которая никуда не едет, очень несчастная.
— Но ведь машина Папапуфа не плачет.
— Балда, я же просто так болтаю.
— Сам дурак, я тоже просто так болтаю.
— Она не плачет, потому что больна и они за ней так хорошо ухаживают.
— И потом, ей не бывает скучно, ведь вокруг нее всегда люди.
— А вдруг он не придет?
— Мы же с тобой пришли пароход смотреть. А его, может, вообще на свете нет.
— Значит, мы с тобой его выдумали?
— Ага, и повесили посушиться, потому что он был очень мокрый.
— А может, он приплывет? Он сказал, что ему надо кое-кого захватить. Наверное, с подводной лодки.
— Тогда почему он сказал, что не может отдать машину до восьми часов?
— Значит, с ним женщина.
— Почему женщина? Нет, тогда это было бы как у всех, слишком серьезно. А может, у него тоже есть свой собственный Балибу?