Цепь грифона

Максимов Сергей Григорьевич

– Почему?

– Бумаги не хватит.

– То есть? – не понял Фрунзе.

– На сегодняшний день, – глядя в записку, говорил Сиротинский, – в Севастополе расстреляно более пяти тысяч бывших офицеров.

– Сколько? – не поверил своим ушам Фрунзе.

– Сейчас уже больше. Стреляют каждую ночь. Партиями до тысячи человек.

– Кто? Кто расстреливает?

– В

основном особый отдел четвёртой армии. Но общее руководство осуществляет Крымский ревком.

– Кун?

– И Кун, и ещё какая-то Розалия Землячка из политотдела тринадцатой армии.

– А при чём здесь политотдел тринадцатой армии?

– Не знаю. Такие же цифры по Симферополю и почему-то по Балаклаве. В Феодосии, Керчи и Ялте цифры пока меньше. Но это то, что я узнал из телеграмм, проходивших через штаб фронта. Сейчас у Крымского ревкома своя связь и с Крымом, и с Москвой. И вот ещё телеграмма, московская. Из Реввоенсовета республики. Пришлось переписать. «Война продолжится, пока в красном Крыму останется хоть один белый офицер», – прочёл адъютант.

– За чьей подписью телеграмма? Троцкого?

– Никак нет. Подписал его заместитель Склянский…

Приведённая информация так поразила Фрунзе, что он почти не слышал чисто военную составляющую доклада. У него поднялось давление. Ещё и обострившаяся язвенная болезнь беспощадной болью в желудке напомнила о себе.

– Находящимся в заслоне частям четвёртой армии, – глядя в записи, продолжал Сиротинский, – удалось разбить и разметать остатки экспедиционного махновского корпуса Каретника из состава Второй конной армии Миронова. По данным штаба, вырваться удалось только двум-трём сотням махновцев. Остальные порублены, убиты или расстреляны.

– Что командарм Миронов?

– От разоружения махновцев самоустранился. Приказом запретил открывать по ним огонь, – ответил Сиротинский и только теперь заметил болезненную бледность своего начальника.

Поезд бывшего командующего бывшего Южного фронта покидал захваченный непроглядной, холодной и жуткой ночью Крым. Перестук колёс на рельсовых стыках

точно отсчитывал очередную жертву красного террора. Колёса всё стучали и стучали. Казалось, что с каждым перестуком всё множился и множился счёт расстрелянных людей. Пока, наконец, за пределами этой ночи и этой эпохи он, этот счёт, не сложился в окончательные, и всё равно приблизительные, цифры официальной советской статистики. О которой Фрунзе, наверное, так и не узнал до самой своей кончины через пять лет.

Остаётся только привести цифры. Сколько же было расстреляно бывших военнослужащих белой армии в крымских городах в зиму 1920–1921 годов? Симферополь – двадцать тысяч человек. Севастополь – около двенадцати тысяч человек. Феодосия – около восьми тысяч человек. Керчь – около восьми тысяч человек. Ялта – четыре – пять тысяч человек. Следовательно, до пятидесяти двух тысяч человек было расстреляно официально.

Но что делать с противоречивыми, полуофициальными цифрами по Балаклаве? Как объяснить, что у историков сложилось стойкое убеждение, что в Севастополе и в Балаклаве было расстреляно до двадцати девяти тысяч человек? Только тем, что в Балаклаве, как, впрочем, везде в Крыму, шла стрельба уже по гражданским лицам, прибывшим в Крым во время Гражданской войны.

Исключение составили только военные и гражданские врачи, затребованные в центр. Об остервенелом рвении истребителей прежней русской элиты можно судить по жуткому эпизоду расстрела в Балаклаве престарелой и больной княгини Барятинской. Устроительница и создательница гимназии, содержательница лечебницы для туберкулёзных больных, постоянный жертвователь на нужды Красного Креста, семидесятитрёхлетняя, разбитая параличом княгиня передвигалась в инвалидной коляске. В коляску её и усадили. В этой же коляске доставили к месту расстрела, прицепив верёвкой к грузовику. Когда набитый приговорёнными к смерти людьми грузовик остановился, княгиню на руках перенесли к расстрельной яме, где в числе первых жертв и убили. Вместе с её беременной дочерью…